Распознавания - Уильям Гэддис

— Скорее всего, они будут с минуты на минуту,

— В каком смысле?

— Где я, по-твоему, все это время был? Боже правый, что, по-твоему не давало мне вернуться до этого… этого… Он потряс рукой на сцену позади них. — Когда я выбил твою дверь…

— Ты выбил мою дверь?

— Где… что это, по-твоему, за… обломки… грязных… обгоревших деревяшек, это… что это, по-твоему? Я знал, что это, когда вошел и увидел.„увидел, как у тебя в камине что-то дымится. Я знал, что это, знал, что ты сделал, черт тебя возьми… Знал, что ты сделал.

— Теперь слушай меня, что все это значит? Полиция у меня в квартире?

— Не знаю, не знаю, не знаю, где там полиция. Знаю, что потом двое куда-то вели меня, и я от них сбежал… и пришел сюда. Откуда мне знать, где там полиция? Почему меня должно… волновать, где там полиция.

Бэзил Валентайн изменился в лице; и коснулся нижней губы, постучал по ней кончиком пальца. Потом поднял взгляд, сказал спокойно, — Не было никаких причин так поступать, знаешь ли. Я… я пытался тебя найти с… со вчерашнего утра, когда ты бросил меня в парке так… стремительно.

— Найти! Тогда кто, по-твоему, звонил тебе в дверь пару часов назад?

— Я… на какое-то время выходил, ответил Бэзил Валентайн. — Я даже побывал на Горацио-стрит, знаешь ли, в твоих поисках.

— Побывал! И что ты там нашел?

— Что никого нет дома, мой дорогой друг, очевидно.

— Никого нет дома! Да, неплохая… Никого нет дома! Ты знаешь, что там случилось? Знаешь, что там случилось, когда я туда вернулся вчера? Там все сгорело. Все сгорело, все здание. Должно быть… я оставил там кое-что гореть, в том камине, и всюду были разлиты масло и все остальное, и что-то, видимо… видимо, масло… Боже правый не знаю, но здания больше нет.

Бэзил Валентайн попятился к бару-кафедре и облокотился на нее, наблюдая. — Та картина, над которой ты работал, тоже, а? сказал он немного погодя. — Последняя, которая мне понравилась как есть, а?

— Что? Лицо повернулось к нему в замешательстве из абстрактной пустоты, в которую до этого впало, уставившись в ковер.

— Та Stabat Mater?

— Что, она?

— Тоже сгорела?

— Боже правый! Боже правый! Ее там не… она…

— Ну же, мой дорогой друг, снова подступил к нему Бэзил Валентайн. — Возьми себя в руки, возьми себя в руки. На сей раз он взял его за плечи, чтобы сказать, — Мы оба расстроены, сейчас от всего этого нет прока, и нет времени обсуждать это рационально. Сгорело так сгорело, а что там было…

— Ах да, и яйцо грифона, оно тоже там было! О, то яйцо грифона, черт его подери. Вот зачем я туда пошел, забрать его, чтобы я мог… Потом он замолчал и снова вырвался из рук Валентайна. — Та последняя картина, сказал он, — ван дер Гус, где он?

— Мой дорогой друг…

— Где он?

— Вернись… послушай…

— Ах да, в его частном кабинете, да. Там он держал такие вещи, да? Да, в генизе?

— Иди сюда, послушай… Тут взгляд Бэзила Валентайна зацепился за картину за ним, сразу за кафедрой. — Что это! Что здесь случилось!

— Это…

— Ну же, прекрати этот смех… это, это сделал ты? Валентайн стоял, обводя пальцем дыру на месте аккуратно вырезанной фигуры вытянутого императора Валериана.

— Я? Боже правый нет. Креме, мсье Креме, vous savez[248]…

— Прекрати этот чертов смех…

— Ah oui, qu’il voulait un souvenir, vous savez, un tout petit souvenir de sa vieille connaissance du monde des truqueurs…[249]

Валентайн не ответил, таращась на ущерб у него под рукой. Он провел пальцем по краю среза, как его язык провел по сколотому зубу, хотя это он прекратил, как только отвернулся, закусив нижнюю губу под поврежденным местом.

— Bleu de Prusse, alors, ça ne fait rien vous savez, le ciel en bleu de Prusse, retouché simplement vous savez…[250] работа некомпетентного реставратора, un restaurateur vous savez…[251]

— Иди сюда! Да, и теперь ты хочешь так же повредить того… ван дер Гуса… иди сюда!

— По той же причине, vous savez…

— Иди сюда! Но Бэзил Валентайн сам последовал за ним до филенчатой двери; и стоял за его спиной, когда тот смотрел на висящую внутри картину.

— Это лицо, это… Боже правый, это лицо, откуда оно взялось?

— Лицо? Валентайн наблюдал за ним, почти не взглянув на картину, — и… что ты о нем думаешь?..

— Думаю! Думаю? Боже правый, я… я не могу о нем думать, взгляни на него, оно же…

— Не нравится, а? Валентайн отступил на шаг, за дверь. — Думаешь, плохо, а?

— Плохо? Нет. Нет, не плохо, а смешно. Оно смешное, ты меня понимаешь? резко спросил он, оборачиваясь к Бэзилу Валентайну. — Оно смешное, оно… вульгарное, сказал он, поднимая руку между ними.

— Но ты… прекрати, мой дорогой друг, прекрати этот смех и выходи.

— Вот почему смешное, потому что вульгарное, видишь?

— Черт, выходи оттуда.

Он вышел, последовал за Бэзилом Валентайном по залу, смеясь. — О, и они… сказали, я обесчестил смерть! Ты видел это лицо? Потом он замолчал. — Откуда оно взялось?

— Мой дорогой друг…

— Нет, ответь, кто написал это лицо, ответь.

Бэзил Валентайн остановился, достав сигарету, которую повесил под распухшей губой. — Твой покровитель и написал, сказал он и показал.

— Он написал? Он?

— А что, по-твоему, значила вся эта… дурость, залезть в доспехи, эта..

— О нет! Нет! Нет! То же самое, да, о да, то же самое, что он хотел, но единственным способом, как он умел, но ты… ты…

Бэзил Валентайн почувствовал вкус крови. Бумага сигареты снова разорвала губу. Он стоял, припертый к кафедре. Но не мог отвернуться, как в львином павильоне: ибо видел те же глаза на себе, те же движения, что и у львицы, голова опущена, нога перекрещивала другую, застыв в цикле, и снова глаза на себе в новом приближении, но без решетки между ними. Ломаная улыбка на лице Валентайна выдала свои чахлые зачатки, когда он попытался затянуть губы потуже, не давая вырваться хилому звуку, заводящему оправдания, или какое-то деловое предложение. Потом он выпрямился, сделал шаг от кафедры. Грозные тени застыли, фигура отступила, встала над низким столиком в тусклом свечении камина. — А ты был мальчиком! сказал Валентайн голосом почти детским от обвинения. — Мальчиком в своей истории? чьему отцу принадлежал оригинал? Мальчиком, который его скопировал, и украл оригинал, и продал, почти «за