Распознавания - Уильям Гэддис

Поодаль в зале по-прежнему слышались голоса. По черному черешневому полену в камине неторопливо двигалось пламя. Из радио доносился приглушенный кошачий концерт.

— Браун!

Бронированная фигура достигла лестничной площадки в одном падении, неторопливо, — так впоследствии казалось тем, кто все видел; и производя куда меньше шума, чем они ожидали, когда врезалась лбом на повороте, под атакой скакнувших навстречу теней, отстраняясь, когда отвалилась от стены и зависла, на миг, когда затих весь зал и все глаза свелись в одно уравнение, живые застыли, а застывшие глаза бородавочника, лица на юношеском портрете, незрячие очи Валериана на его дыбе и всевидящие — бледной оголенной фигуры посреди низкого столика, они и глаза на гобелене, обратились в другую сторону, встревоженные.

— Здесь, конечно, я не согласен с Данте, раздался голос из дальнего конца зала, восстанавливая бессознательное равновесие, спасая то, что живо, от того, что нет; и достаточно голосов решило избавить друг друга от изоляции отдельных личностей, разбежавшись медленной волной к ломаному весу, зависшему на краю площадки, чьи цепкие тени отскакивали во время движения, повторяли скоординированные атаки, пока он кувыркался с одной ступени на другую, и задушили его в своих последних объятьях внизу.

— Святые небеса!., они столкнули эту штуку с лестницы, видел? Тяжелее, чем можно подумать, а? Беловласый господин приблизился. — Святые небеса, я… смею сказать… в них кто-то есть.

За его спиной Бэзил Валентайн быстро перекрестился третьим пальцем правой руки; потом коснулся губ изгибом указательного пальца, приближаясь.

Шлепая по ступенькам в гротескных туфлях, скроенных как будто специально для участия в каком-то спортивном мероприятии — возможно, на снегу, или в трясине, или на другой подобной влажной поверхности, того обрыва, быть может, где негде поставить ногу{427}, — спустился мсье Креме, чтобы упереться поразительно подготовленными ногами среди обюссоновских роз и воздеть очки с широкими заушинами и толстыми линзами, которые оставил наверху хозяин. Он быстро тараторил, и на своем языке, так что никто не останавливал — его — и не обращал на него никакого внимания.

Позади него на ступени стоял высокий непреувеличенный человек с сырым двубортным пальто в руках; и были другие, сгрудившиеся между этим и многоцветным ампутантом, столь же распахнутоглазые, и молчаливые, в замкнутом согласии, которое можно было бы спутать с почтением, если бы не то невоздержанное любопытство, что светилось в очах святого Иоанна Крестителя с тех пор, как его впервые выставили под открытым небом несколько столетий назад.

Затем высокая женщина схватилась за свою голую мочку и воскликнула, — О!., я потеряла свой бабий ум… и этой репликой привлекла некое внимание.

Отдаваясь эхом за пределами лестницы, грохот выпрямил Фуллера на его кухонном стуле. Выйти он смог только спустя минуту, поскольку выйти хотела и собака. Она начала бегать трусцой по кухне, нервно чувствуя что-то скверное хорошо знакомой Фуллеру интуицией, и теперь, увидев ее в движении, он встревожился еще больше. Когда собака заскреблась в дверь, ведущую в коридор и зал, Фуллер выскользнул в другую, по кухонной лестнице на второй этаж, кругом на балкон и медленно к парадной лестнице, где замер у стойки перил и оглянулся, резко осознав отсутствие. Затем его взгляд упал на сигару, недокуренную и затухшую, но прежде прожегшую длинный шрам на комоде розового дерева. Он поднял ее, облизнул большой палец и потер ожог, но без толку: и вот тогда-то уголком глаза заметил, что именно пропало в конце балкона, и с недокуренной сигарой дошел до лестницы и в спешке чуть не свалился кубарем вниз.

— Les pieds, voyez vous, les pieds de cette armure, il a trébuché vous savez…[239] ораторствовал мсье Креме своей публике, да столь ярко, что она росла мгновение за мгновением, пока он размахивал очками с широкими дужками и второй рукой тыкал на сапоги доспехов, — Et sans les lunettes alors… Les pieds? les pieds, voyez vous? des Boches, pas vrai? Voyez vous quelle gaucherie allemande[240]…

— Святые небеса, сказал R. A. где-то в тенях под балконом, — все хорошо, но запутался в ногах, потому что они немецкие, вы же знаете, но как он вообще влез в эту треклятую штуковину? а? а? требовал он ответа у пустоты.

Из фигур, собравшихся под ним, Фуллер знал только две, встретившиеся теперь над шлемом, где Бэзил Валентайн присел сбоку, чтобы протянуть руку и так же быстро отдернуть, поскольку все горло было в крови из уголка рта, хотя больше от лица ничего и не виделось, горло, и тяжелый подбородок, и обмякший уголок маленького рта. Дело в том, что при падении расцепился один из крючков бувигера; возможно, его не закрепили толком изначально, а вероятно, не закрепили вовсе. И потому бувигер сбило и забрало над ним заело еще сильнее, что и поняла фигура, все еще, когда отдернулся Валентайн, стоявшая на коленях рядом, отчаянно пытаясь открыть шлем.

Фуллер уставился на Бэзила Валентайна, тот стоял на колене, с рукой, убранной от целого горла, теперь лежащей на налядвенниках — тех пластинах, что свободно закрывали бедра, но теперь полностью и жестко растянулись. Нагрудник и карапакс не смыкались, хотя сидели плотно, насколько только возможно, а из просветов торчали белая рубашка и порванный бок голубого жилета, откуда каким-то образом выпал карманный ножик и лежал на полу у ноги Валентайна. Наполовину отошел и один наголенник, а с ним и широкий сапог, обнажая маленькую ножку, оттопыренную в шелковом носке, где сморщенная белая линия часов на черном шелке высмеивала толщину лодыжки под ней, и туда Бэзил Валентайн ткнул два пальца, подождал миг, сдвинул и надавил ими сильнее, за сухожилием, снова подождал и убрал их быстро перекрестить грудь, вставая, отступая на шаг, который повторил на лестничной площадке наверху Фуллер; хотя оба теперь смотрели на человека, еще стоявшего на коленях у головы, и оба отступали, Фуллер — сжимая недокуренную сигару, наверху, по коридору, а Валентайн — назад, поначалу медленно, когда тот заговорил. Размахивая перед собой обугленными обрывками, он перешагнул через голову и встал над телом.

— Стойте! Стойте! воскликнул он. — Стойте!

Звук этого голоса — снова, — и вид человека подействовали немедленно. Пространство вокруг него опустело и только наполнилось из второй половины зала, как опустело вновь, подделка того, что так долго там кипело, разоблаченная, когда выдернули пробку и они полились ровным потоком, пока он стоял над разбитым остовом и подгонял их криком, — Стойте! Послушайте! Стойте!

Бэзил Валентайн еще держался в тенях, наблюдая за ним.

— Мне задержаться,