Распознавания - Уильям Гэддис

— Боже правый…

На это Браун уже поднял взгляд, уставившись в лицо перед ним. Он выглядел очень усталым: только так можно было объяснить выражение на его лице, которое он быстро опустил, будто его могли предать его же черты, такие знакомые в дневном свете триумфа, или гнева, или удовлетворения. Он закончил обрезать сигару, сложил ножик в руке. — Зачем ты это сделал? спросил он тихо, поднимая лицо и с ним — сигару, — с деньгами на счету? Как ты сам только что сказал мне в задней комнате… с деньгами, которые я ему уже заплатил, как он и заслужил. На последнем слове он надкусил сигару.

— А как по-твоему, зачем я это сделал?! воззрился на него Валентайн. — И почему ты вдруг так… Боже мой, да что на тебя нашло?

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы замедлить его самую малость, чтобы он дважды подумал, прежде чем приниматься за эту… свою идею… Но ты… ты…

— А он все равно решил попробовать. Ректалл Браун отвернулся. Валентайн встал перед ним и снова выпалил,

— Что на тебя нашло? Почему ты… и картина, которую ты сейчас показал, в задней комнате, они знают, что-то неладно. Они ничего не скажут, даже друг другу ничего не скажут, но сами знают, что-то неладно. Ты не мог выбрать момента глупее. Чего ты добиваешься, хочешь узнать их предел?

Ректалл Браун закурил, потом рассмеялся ему в лицо. — Они уж знают, что дело неладно. Кто тебя просил дорисовывать чертово лицо? Очень им это понравилось, да?

Затем перед ними возник человек и сказал, — С Рождеством, Браун… протягивая стакан над столиком «Семи смертных грехов».

— Это что? спросил Браун, забирая стакан.

— Не знаю. Что там у тебя подают.

— Слушай, поди найди Фуллера, скажи ему вынести тот хороший бренди, с синими ленточками.

Кто бы это ни был, он ушел.

А Браун стоял, таращась, когда его глаза отступили от золота и богатства цвета и деликатных форм Меронима Босха к массе его собственных рук. Когда сзади приблизились Креме и остальные, он отступил и произвел жест лопаткой своего большого пальца. — Прекрасная вещица, сказал он.

— Сар?

— Что значит Ds videt?

— Сар? снова пробивается к нему.

— Бог видит… или наблюдает, бормочет Валентайн с резким вдохом.

— Фуллер.

— Сар господин, которого я не помню, чтоб входил, требует открыть бутылки, какими вы так дорожите с голубыми ленточками поверх…

— Все правильно, Фуллер.

— Да cap. Фуллер стоит перед ним, наконец в силах двигать руками, и тут же берет одну в другую, сцепив перед собой, и с мучительным движением разворачивает свою обмякшую фигуру.

— Фуллер!

— Сар? Фуллер вздрагивает — от проблеска золота. Ректалл Браун стоит, глядя на него, вся его нижняя губа двигается, словно язык за ней что-то ищет на десне. И наконец, — Расправь плечи, Фуллер, сказал Браун и отвернулся.

Мсье Креме как раз заканчивал разговор, когда они подошли. — Enfin[233], в мире так мало тонкой живописи, разве стоит чересчур присматриваться?.. Как сказал Куланж… картины — это золото.

Кто-то уже включил радио; но в зале еще хватало шума, чтобы его не замечали. Тут и там рассасывались гости.

Подходя, они на самом деле снова обсуждали картину, которую им показали в частном порядке ранее; обсуждали, вернее, не саму картину, а лицо центрального персонажа, словно в той части нашли взаимоудовлетворительный кладезь периферийных сомнений. — Выполнено с некоторым вкусом, факт, пробормотал R. А.

— Вкус! воскликнул Креме, улыбаясь Брауну и Бэзилу Валентайну, чтобы включить их хотя бы в исход беседы. — Вкус — это одно, а гений творить — совсем другое. А?.. Он бросил взгляд и задержал его на выражении лица Валентайна, которое, каким бы оно ни было, преувеличивалось разбухшей губой до чрезвычайного презрения.

А беловласый, не смотревший на Бэзила Валентайна, благодушно подхватил, — Да, когда я был молод, знаете? Помню, считал свое творчество… как бы ммф… дисциплинированной ностальгией по тому, что я эмм… мог бы сделать. А? Да. Да… мммф, пробубнил он, опуская взгляд, когда выражение Бэзила Валентайна обратилось и на него. Потом он нарушил то, что позже назовет «неловким молчанием», с, — То лицо» вы же знаете… лицо на., уммф этом самом персонаже в ван дер Гусе, световые пятна у глаз, вы же знаете. Не годится, никуда не годится.

— Не годится? резко спросил Валентайн.

— А? О боже нет, никуда не годится. Цинковые белила, вы же знаете. Цинковые белила. Я думал, вы это поймете во время анализа пигментов, вы же знаете.

— Цинковые белила?

— О боже, да. Краска эмм восемнадцатого века, вы же знаете.

Затем (после того, что Креме позже назовет un silence de mort[234]) старший мужчина мямлил, — Тот странный субчик, что к вам заходил… а! Чертовски странно, а? Можно сказать, какой-то ненормальный, а? Щеголял сразу в ммф двух костюмах, а? Я хочу сказать, знаете? Довольно… ммф. Никогда его раньше не видели?

— Ах да… вступил Бэзил Валентайн, с очень ровным голосом, монотонным и язвительным. Предложил сигарету из пачки «Вирджинии». — Безумец, конечно же, как вы и говорите. Он пьет, знаете ли…

— Ах да, пьет, а? Уммф… ничего удивительного.

— Тяжелое состояние, усугубленное алкоголем, полагаю, так будет точнее. Чего он только о себе не воображает, продолжил Валентайн, поворачиваясь к Ректаллу Брауну. — Он уже давно обуза, верно.

— Сейчас он не был пьян, когда приходил, ответил Браун, посмотрев на каждого.

— Не был а? О боже, не хотелось бы тогда встретиться с ним пьяным, а? Хо хо, хммф… О боже, нет. Так не годится.

— А если он вернется? голос Валентайна звенел от усилия.

— Если вернется… начал Ректалл Браун, глядя вниз перед собой.

— Тогда есть полиция?., сказал, пожимая плечами, Креме. — Après tout, chargé de défendre[235]…

— Не медлить ни минуты… ммф, вызвать их. Почему бы не озаботиться сейчас. С такими вещами — никогда не знаешь. Так не годится, вы же знаете.

Бэзил Валентайн что-то промурчал, улыбаясь с легким искажением, вызванным губой, и начал отворачиваться. Ректалл Браун развернулся к нему и резко спросил, — Куда собрался?

— Если простите меня на мгновение, прошелестел Бэзил Валентайн, — я думал приложить лед к этой… опухлости. И он коснулся губы кончиком пальца и оставил их.

— Да уж, он слегка… ммф… довольно ранимый сегодня. А? Ммхп… да. Все мы слегка… ммп… а? Прошу прощения, мисс. А?

— А правда ли, что в Британском музее есть парик, который Георг Третий сделал себе, взяв у любовниц их…

— Смею сказать… ммп! Что-что, юная леди? Святыые небеса! Свя-тыые небеса!.. Он на