Распознавания - Уильям Гэддис

миг навис над мисс Стайн, а потом обошел ее, хотя из-за разницы в их сложении и спешности его побега можно было сказать, что и переступил. — Святыые небеса… а? обратился он к поджатой спине Креме. — Какая чертовская… наглость. Мммф… значит, идем наверх, а? Уммп. Красивая штучка. Немецкая, надо думать. А? Многоцветная древесина, где-то век пятнадцатый. Святой Иоанн Креститель, а? Уммп. Жаль, не хватает вот здесь руки. Чертовски жаль. Он постоял недолго на площадке, поводя пальцем по грубому волокну костяного мозга на надломе, а потом последовал за чужими каблуками выше, бормоча, — А?.. Доспехи? святые небеса, кому сдались доспехи…

Мисс Стайн вернулась к своим спутникам сказать, — Вот вам и вежливость англичан, он мне даже не ответил. И все равно думаю, что такой бы царапался. Правда? Правда?

Сверху раздался лязг, но никто не повернулся к балкону увидеть, что там с доспехов сняли шлем. Точнее, никто, кроме остроглазого человека с острой бородкой на другом конце зала, который, несмотря на внимание к своей беседе, следил за той возвышенной деятельностью с самого ее начала.

Молодой бородатый художественный критик говорил на французском, справляясь даже с такой учтивостью, что его субтильный друг (ранее прославлявшийся за сходство с яичным майонезом) потом сказал ему, со смиренным благоговением, что не понял ни слова; не то чтобы чудо невежества, ибо замученный слушатель-лионец тоже не понимал ни слова и пытался, через придыхательные интервалы, развернуть беседу в свою сторону комментариями из серий гротескных слогов, которые могли бы — в Лионе — по умолчанию сойти за английский.

Эта впечатляющая схватка привлекла внимание того, кто считал, что беседует с египтологом по имени Куветли, и (возможно, из-за встрепета пухлых рук там и бесстрастной мины прямо перед ним) показалась ему такой знакомой, что породила сравнение с мимикрией среди бабочек, которое он и процитировал для своего тезиса, — Самка Papilio супогса, в Уганде… тогда как египтолог через его плечо искал лицо, которое не мог найти. Бэзил Валентайн все это время держал завернутый в ткань кубик льда у верхней губы, время от времени приподнимая ее, чтобы посмотреть на сколотый зуб, и таращился на свое отражение в зеркале аптечного шкафчика.

Кто-то заколотил в дверь, как колотил уже какое-то время с нетерпеливыми интервалами, видимо, гость, который был не в состоянии под пяться по лестнице, куда Валентайн с немалым раздражением направил его еще во время второю приступа, а теперь воскликнул, — Ну хорошо. чтоб вас. Он бросил холодный компресс и раковину, увидел, что опухлость несколько спала, подвернул губу для нового взгляда на зуб и твердо опустил ее, поймав в стекле собственный взгляд. И поскольку сейчас тайны катоптрического причастия ему были незнакомы так же, как и любые другие (он всегда был рад и готов к тому, что видел в зеркале, в те многочисленные, но краткие встречи, когда сгибался к нему, умывая руки, лицо — сформулированное деловое предложение, разум — где-то далеко, во все еще изменчивых материях), теперь он стоял, размышляя над своим лицом глубже самого сомнительного из наших знакомых созерцателей зеркал; и лишь очередная атака на дверь отколола Бэзила Валентайна от этого сговора подбородка и глаз, прямого носа и высоких скул, что являлся его лицом. Он повернулся, поправив сзади, под пиджаком без шлиц, и спереди, на отягощенной талии, и вышел, не глядя по сторонам, пока не оказался в гуще людей.

Он тут же принял бренди и сумел избежать разговора о том, не оскверняют ли Божий дом написанные на небе названия безалкогольных напитков; человека, сказавшего, — U etoille stranée nikto ne govorit о uou’ne izza rozshdestoua?.. и девушку, сказавшей что-то о короле Георге III, что, как Валентайн расплывчато надеялся, он недослышал, пока тревожно оглядывал зал.

— Et ce vieux moricaud… où se cache-t-il?..[236]

— Потому что мистер Шмук хочет заказать такой же, как у Георга Третьего…

Валентайн остановился рядом со смуглым человеком, едва доходившим ему до плеча, и, не успев заметить костюм из «акульей кожи» или остекленевшие глаза, спросил, — Где Браун? Вы видели Брауна?

— Боюсь, вы тоже ошиблись приемом? Возможно…

Бэзил Валентайн не стоял на месте. Коснулся другого локтя, — Вы видели Брауна? Мистера Брауна?

— Men den himmelske rustning…[237] эй?

Затем Валентайн резко остановился, уставившись через половину зала на приземистую трепещущую фигуру, одной рукой щипавшую кончик черной бородки, употребляя вторую для бурной жестикуляции и двигаясь, несмотря на весь зримый вес, на мысках с достойной восхищения ловкостью. — Боже правый! Боже правый, нет!

— О, старик, где прятался, а?.. Пропустил все веселье, нет?

— Что?

— Старый он лукавый мерзавец, верно! потеет там, как… ммп. Только что спустился еще за каплей этого коньячка, а? Святые небеса, да, надо не отставать, ты же знаешь.

— Браун… наверху?

Некоторые гости уходили, со взглядами через плечо в предфинальной надежде, — Как бы не хотелось что-то пропустить… Некоторые ушли. Некоторые словно вросли на места; и даже те, кто еще двигался, двигались с плавучей расплывчатостью, держась на потопе тепла, заполняющего огромный зал, словно природная стихия. Потому глаза Бэзила Валентайна — пустые словно на том гобелене, — оставались прикованы к гарцующей фигуре с черной бородкой просто потому, что двигалась она с такой миметической незаурядностью; и это очарование Валентайн мог прервать мгновенно, как сам хорошо знал, обратив свой взгляд направо, к елке, где наверняка велась беседа о пророчествах Хеопса или маловероятности мумии Четвертой династии (— Их не было, строго говоря, до Восемнадцатой…). Вот тебе и непрерывный взгляд; уже, аналогично, он осознал шум с балкона наверху, шум скребущий, и легкие удары металла по металлу, несчастье, что станет хуже для того, кого, к его же облегчению, грозила предать привычка вмешиваться, но он стоял твердо, уделяя голосу R. А. то же оцепенелое внимание, что его глаза — резвящейся бороде за ним, ожидая, околдованным, того потрясения, что нарушит чары. И даже тогда затихшие голоса позволили радио вмешаться с тем, что напоминало нестройный кошачий концерт. (Играл Равель, L’Enfant et les Sortilèges{425}.)

— Наверху ли он, спрашиваешь. Святые небеса да, со всем его… мммп. Можно подумать, он хотел в них влезть, как тот дон ммфт испанский субчик, ты же знаешь. Неплохие для своего вида, полагаю, но я ммп… сам никогда не был особенно падок на доспехи. И святые небеса, а? Вряд ли то, в чем носятся в наши дни, а? когда везде лезут атомные бомбы и всякое такое, а? Так себе защита, нечего и удивляться, ммфт… как зажариться