Распознавания - Уильям Гэддис

— Значит, ожидаешь, что он вернется?

— Мне откуда знать. Естественно ожидаю, что он вернется. А ты нет?

— И ничего не произошло, когда он здесь был? Никто…

— Никто не стал его слушать. Браун снова опустил глаза к столику перед ним. Его сигара торчала между пальцев сама по себе такая же толстая, в висящей левой руке; и правую он поднял утереть рот.

— И все же это довольно скандально. А знаешь ли, сказал Бэзил Валентайн, впадая в знакомый едкий тон, — у тебя довольно разочарованный голос?

Ректалл Браун не шелохнулся. Даже не поднял сигару; но стоял, уставившись в столик. Его лоб поблескивал.

— Теперь слушай, Браун, не знаю, что в тебя сегодня вселилось, кроме галлона алкоголя, но ты…

— Его последняя картина, перебил Браун, поднимая сигару и оглядывая зал, — здесь есть люди, которым я хотел ее показать.

Тут Браун двинулся вокруг столика, а Бэзил Валентайн быстро погнался за ним, но с противоположной стороны столика.

Сигарета в губах Креме прогорела почти до длины наперстка и так там и прилипла, пока он обсуждал современного французского художника, который, сказал он, — Racinien, vous savez… le goût de l’en deçà. L’instinct de… de l’atticisme, alors. Comme Corot, comme Seurat, vous savez, il est racinien. Comme je viens d’écrire, suprême fleur du génie français et qui ne pouvait pousser qu’en France[225]… На этом Креме замолчал, поднял бровь и аккуратно убрал язву с губы большим и средним пальцем, в ожидании хозяина дома.

Ректалл Браун вильнул, когда Валентайн поймал его за руку при встрече с другой стороны низкого столика перед камином.

— Ну-ка минутку…

— Пусти!., пусти мою руку.

— Погоди, послушай!., ты не можешь…

— Черт тебя дери пусти мою руку. Ректалл Браун резко остановился, и Валентайна чуть не дернуло перед ним.

— Да что с тобой сегодня? Какого дьявола с тобой сегодня?

— Ни черта такого…

— Теперь слушай, слушай меня, сказал Валентайн, уже пытаясь взять его за обе руки. — Не будь идиотом, нельзя показывать еще одну сейчас, нельзя показывать так рано…

— Прочь с дороги.

— Ты думаешь, они дураки? думаешь, они дети? И после того, что сейчас случилось, думаешь, можешь отвести их туда и показать очередного ван дер Гуса без…

Несколько человек оглянулись на смех Ректалла Брауна, что вместе с отрыжкой дыма поднялся над ним посреди большого зала. — И показать им твою рожу, ха? Как думаешь, рассмеются они тебе в рожу, ха? Прочь с дороги.

Бэзил Валентайн быстро шагнул в сторону: Раскрыл белый платок и задержался прокашляться в него, а Ректалл Браун двинулся дальше. Когда он подошел, Креме говорил, — Скажите нам, мсье Браун, что для вас есть самый прекрасный… objet[226], в вашей нынешней коллекции.

Ректалл Браун стоял перед ними с сигарой в уголке рта, бесцветными от ухмылки неровными зубами, зрачками, заполняющими линзы. Он даже не задумывался, а сразу вскинул руку. Люди отшатнулись от жеста; но Бэзил Валентайн, прибывший вместе с ним, нет, и схлопотал прямо по лицу.

Платок покраснел, когда он отнял его от губы; но Браун даже не помедлил посмотреть на бриллианты. — Это! сказал он, показывая; и, хотя они немедленно принялись расспрашивать Валентайна о травме, тот извинился и был таков, все не успели оглянуться, как уже таращились на балкон и на доспехи, стоящие там.

Креме быстро оправился. Достал свободно свернутую сигарету из помятой голубой пачки и перевел взгляд обратно на хозяина. — Quelle drôlerie![227]

Ректалл Браун опустил взгляд на гостей перед ним — все они смотрели на него слегка недоуменно, и только Креме — с проницательностью, равной проницательности Бэзила Валентайна, кого на угнетающе очевидный, скверно одетый манер сильно напоминал.

— Не нравится? выпалил Браун, обращаясь прямо к Креме.

— Ah mais oui, mais… c’est charmant…[228] И тем не менее теперь Креме сделал шаг назад, и улыбка поблекла на его лице, пока он смотрел на Брауна.

Ректалл Браун быстро бросил взгляд на двух других, а потом внезапно снял очки и напугал всех троих остротой глаз, затем потупился и утер лоб концами пальцев. Все вокруг были само молчание и внимание, пока он надевал очки и сказал тоном, не терпящим возражений, — Идемте, я хочу вам кое-что показать. Он повернулся, дав кивком знак еще трем-четырем гостям, и они последовали за ним к филенчатой двери в другом конце зала. На полпути к ним присоединился мистер Шмук, на трех четвертях — мистер Зонненшайн, а Бэзил Валентайн нагнал процессию перед тем, как все они вошли в ту дверь, и закрыл ее за ними.

— Пошли смотреть пошлое кино, сказала мисс Стайн, провожая их взглядом. — Художества, как это зовет начальник. Она слишком поздно сделала шаг, чтобы последовать за ними.

Высокую женщину сбила с пути пухлая рука, ударившая ее по груди. Женщина не задержалась для извинения; а бородатый юнец не стал за ней гнаться, чтобы его предложить. Он сразу продолжил, — Нет, рассказ там опубликовали, и конечно я в полном праве подать на нее в суд, она разрушила мою лондонскую репутацию.

— Но вы никогда не были в Лондоне, правильно?

— Ну я еще могу поехать… то-то! Нет, не трогайте меня… я пойду и обсужу гравюры Мартина Шонгауэра вон с тем, кто выглядит так изощренно в стиле пятнадцатого века.

Высокая женщина перебила своего мужа, который увлеченно не говорил ничего никому. — О дорогой, я всегда говорю что-то не то, я просто не понимаю, что значит «шанс китайца»{424}… Потом ее голос затих, когда глаза остановились на человеке у ее локтя, которого ей представили как мистера Куветли. — Шанс китайского жителя… отважно запиналась она, — О дорогой, я же пытаюсь…

А в дальнем конце этого большого зала открылась филенчатая дверь и потревожила того, кто полагался на нее как на часть стены.

— Только не говорите мне, что реклама осуществляет культурную функцию воспроизводством искусства, путая в головах у людей искусство и продукт, она только оскверняет искусство, возвышая… ууупс!

— Pardon[229], сказал мсье Креме, отступая, когда говоривший поднялся и возобновил свою атаку. — Твое масло для волос воспроизводит «Мону Лизу», это меценатство…

— Величественная работа, продолжал, выходя, Креме, — bien entendu, le visage de la Vierge[230]…

— Да вот он, конечно, сказал беловласый за ним, — но совершенно очевидна работа какого-то реставратора. Впрочем, можно сказать, она служит тому, чтобы