Распознавания - Уильям Гэддис

же, поскорее, перебил Валентайн, переводя взгляд с большого зала за спиной Фуллера обратно на него, стоящего перед ним, уставившись в твердую поверхность, которой стала водянистая голубизна глаз Бэзила.

— Таким образом, он сдерживал себя очень покойно, ходил при этом в одном костюме поверх другого, обращаясь к собравшимся здесь высоким лицам, и потом наконец-таки поднялся очень взволнованным провозгласить, что может доказать, как то, в чем он их неустанным образом убеждал, есть правда, и, торопя свой уход, прибавил, что идет найти вас, cap.

— А Браун? Браун, что Браун?..

— Мистер Браун, cap, мистер Браун вел себя весьма раздосадованно, что не так уж удивительно, хоть я и пытался его предупредить, что мистер Браун будет раздосадован…

— Что значит «пытался предупредить»? потребовал Валентайн, мыслями уже в другой комнате. Фуллер продолжил так, будто забыл, с кем разговаривает, что, вероятнее всего, и произошло.

— Пытался предупредить его… он снова подтянулся, запинаясь, — что все протесты обречены на невеликий успех… Он помолчал, потом добавил, как откровение, — Мистер Браун ведет себя так, как мне выпала удача его доселе не видеть. Похоже, сегодня мистер Браун склонен безудержно пить, cap… Но Бэзил Валентайн уже отвернулся, и Фуллер стоял неподвижно с его пальто, провожая критика взглядом, пока тот не скрылся из виду в зале.

Кто-то уже включил радио; и, как только оно разогрелось к окончанию симфонии «Юпитер», кто-то его выключил.

Высокая женщина вернулась через зал к мужу с уязвленным видом. — Это… восточное создание мне заявило, что в Египте до греческих времен не было сфинксов женского рода{422}, только подумай! Этот стакан мне? Но право слово, как же здесь жарко. И всегда одни и те же, ну или мне все кажутся одними и теми же. Вон! как по-твоему, кто этот франтоватый латинос?

— Мы хотим правительство, которое сделает что-то для американцев, сказал мистер Шмук, справа, — и я не об индейцах.

Когда вошел Бэзил Валентайн, прижимая кончиками пальцев вену, поднявшуюся на виске, над низким столиком перед камином стояли трое. Он подошел к ним. Двое были европейцами, а третьим — Ректалл Браун.

— Здесь не хватает места, чтобы накапливаться истории, сказал самый высокий, достав сигарету и задержав зажженную спичку, словно проливая свет на свое обобщение, — и вы зовете это прогрессом.

— Добрый вечер, сказал Бэзил Валентайн, когда они повернулись отметить его появление; и во время обмена любезностями смотрел прямо через столик.

Во внешности Брауна просвечивало что-то безрассудное. Он уже то и дело то снимал, то надевал очки, и, хоть сейчас они были надеты, слегка криво, плавающие за толстыми линзами зрачки словно опасались этого постоянного обновления, заостряясь до точек каждый раз, как очки снимались, и нервно предостерегали против этого. Он покрылся испариной; и сигара во рту горела косо. Тут он сам это заметил, вынул ее из неровных зубов и бросил в камин за спиной. Очень быстро достал новую, развернул и принялся копаться в кармане жилета в поисках ножа.

Бэзил Валентайн не разменивался на манеры, обойдя столик к нему. — Что случилось?

И мсье Креме вежливо отвернулся и, обращаясь к высокому рядом, умудрился продолжить беседу, которая не начиналась. — Mais cette pein-turc-là, je veux l’acheter, vous savez, mais le prix!., bien sûr que c’est Memlinc, alors, mais le prix qu’il demande, il est fou![212]

— Pas si bête…[213] пробормотал тот, и они вместе прошли через комнату взглянуть на картину, недавно повешенную в окрестностях огромного гобелена. На них молча уставился молодой человек с широким подбородком и низким лбом, когда они прошли мимо, не уделив ему и взгляда. Он, как кинозвезда, привык, что на публике ему докучают. Теперь же, услышав французский, пробормотал, — Педики… и пошел за новым стаканом.

— Он — байронический? возмутилась мисс Стайн.

— Я сказал «болван хронический», ответил ассистент мистера Шмука — Приходится держать на площадке бак чистого кислорода, чтобы его протрезвлять…

— Что случилось, я спрашиваю.

— Ничего. Никаких проклятых скандалов. Никаких богом проклятых скандалов, Браун нетвердо закинул стакан.

— Ты этим вечером в превосходной форме. Валентайн отступил, оглядев его с ног до головы. — Превосходной, прошипел он.

Браун на него не оглядывался. Наконец сказал, — Он хочет купить того Мемлинга.

— Кто?

— Лягушатник, который только что был тут, хочет купить за гроши. Чокнутый лягушатник.

— Он-то идиот, я согласен, сказал Бэзил Валентайн и, поддерживая себя за локоть, поднял руку к лицу, опустив подбородок так, словно решил поцеловать золотую печатку, и они стояли бок о бок, поддерживая между собой шаткое безмолвие и уравновешивая зал перед ними.

Вошел Фуллер со стаканами на подносе, зависшем на уровне носа между белыми руками, и с совершенно измученным видом. Оба наблюдали за Фуллером, пока он не прибыл к бару без единой оплошности, которой, похоже, так ожидал; но даже когда он поставил поднос невредимым, его выражение не изменилось: напротив, оно словно довело себя до преувеличенной крайности, когда он оглянулся, не смотрят ли они на него с другого конца зала, а звуки и движения вокруг него пропали в анабиозе его паралича, в невыносимый момент, когда они втроем остались одни в зале, окруженные тенями, в ожидании.

— Эй, Джордж, где тут толчок?

Фуллер повернулся к миссис Стайн. — Я провожу вас к туалету, мадам, сказал он и пошел перед ней.

Аки морская флора, фигуры стояли, покачиваясь, приросшие к полу, дрейфуя тут и там, словно подхваченные холодным течением, чувствуя в той или иной степени то, что кто-то выразил словами — Что-то подводное, загребая перед собой воздух, как при плавании, и продолжил, — Сюда бы Агнес, это ее мир. Потом коснулся двумя пальцами бородки, стекавшей на его подбородке до острия, усмехнулся невозмутимой фигуре в другом конце зала, чей угрюмый вид пародировал, и пронудел, — Где этот черный Ганимед?..

Фуллер сидел на белом стуле на кухне прямо, как по линейке, делая вид, что читает путеводитель по круизу, который нашел в уличной урне. С пола за ним наблюдала собака. Она сглотнула. Он не шевелился. Она наблюдала так, словно высматривала, вызвано целеустремленное выражение на его лице чтением или напряженным ожиданием звука от нее. Рыкнула. На это, словно то был сигнал для освобождения от сдержанности, он поднял ладонь, чтобы скрыть целеустремленный уголок своего профиля, и подсмотрел на нее сквозь пальцы. Иногда это тянулось, как им обоим казалось, часами; хотя сегодня у наблюдения могли быть основания: она видела, как он продавал пустые бутылки с этого вечера, с неповрежденными дорогими этикетками, вороватой тени у черного входа.

Мисс Стайн