Распознавания - Уильям Гэддис

class="p1">Под пальцами Валентайна распался узел; и дрожь тронула губы, когда он упустил один конец. Тут же поймал, и в этот миг зазвонили в дверь. Мистер Инёнёню сразу отступил от окон, а его рука нырнула за полный борт пиджака.

— Это ерунда, сказал Валентайн. — Кто-то внизу. Он торопливо собирал бумаги, еще разложенные на рабочем столе, и понес вместе с книгой в пустом переплете за дверь в спальню. — Скоро… И скоро был в дверях, накидывая смокинг. — Значит, придете сегодня? приглядывать за мной, а?

— Скажем так, я приду просто как египтолог. На досуге я сочинил изрядный монолог о пророчествах в пирамиде Хеопса. На таком приеме можно даже повстречать кого-нибудь знакомого с египетской культурой. Румына, знакомого с ранними династиями?.. Представлюсь турком, ведь с этой культурой я знаком, и к тому же, разумеется, как вы говорите, внешность у меня довольно… восточная? Но когда он обернулся, Бэзила Валентайна уже не было. Затем он услышал шум воды, из ванной; а затем голос Валентайна, — Мы выйдем по отдельности, идите первым, у меня еще есть дело.

С подрагивающими пальцами рук, сцепленных позади, мистер Инёнёню вернулся к окну и постоял, глядя на город. — Вы здесь очень славно устроились, сказал он, — очень цивилизованно. Но большинство этих людей живет в убогости. Я бывал в квартирах весьма респектабельных людей — и они убоги. Он помолчал, и потом, с все еще двигающимися пальцами, сказал, — Вы видели, что они сделали с нашим Мольнаром? что случилось с Liliom{420}? Это была красивая вещь, красивая растрепанная вещь, Liliom, а они положили ее на музыку, которая звучит так же, как вся музыка, что я слышу здесь, все закругленно, как все остальное, здесь засахаренное страдание духа.

Снова зазвонили в дверь, долгий звон, и его руки остановились и крепко сжали друг дружку за спиной. Пока звонок продолжался, они расслабились.

— Я слышал радио, сказал он. — Но, поскольку я его понимаю, это очень удручает. Это духовное убожество. Вас удивляет, что я способен так говорить? если считаете меня не больше чем… этим, сказал он, и его руки разошлись позади в жесте, сомкнулись снова.

— Вы знаете роман Миксата, Szenc Peter esernyojc{421}? Разумеется, если бы святой Петр вышел на эти самые улицы сегодня, он бы нашел все, что пожелал, голоса из ниоткуда, музыка из неживых коробок, мужчины, возносящиеся в божественную высь на газовых шарах, путешествующие со скоростью звука, явления из ниоткуда на экране; больные возвращаются из мертвых, жизнь продлевается, чтобы смаковать каждую деталь боли, слепым даруются очи, а калек заставляют ходить, и даже есть штучка, которая может отправить весь город возлюбленного врага туда, где ему напомнят обо всех грехах, причем, разумеется, так же громко, как трубы на стенах Иерихона…

В дверь тяжело застучали. Мистер Инёнёню развернулся, как раньше, с рукой за пазухой. Из ванной быстро вышел Бэзил Валентайн, вытирая руки льняным полотенчиком. Его пальто и шляпа уже лежали в ожидании, и он их взял. — Идем, там черная лестница, сказал он. Мистер Инёнёню забрал свои шляпу и пальто из глубокого кресла у окон.

Стук в переднюю дверь продолжался, пока они шли через кухню. — Знаете, я слышал о вас забавную историю, в больнице в Секеш фехерваре? Мне рассказывали, в вас зашит радиопередатчик.

— Передатчик? резко сказал мистер Инёнёню в начале черной лестницы. — Приемник — еще ладно, но передатчик?

Когда пришел Бэзил Валентайн, все уже давно началось; и голоса гостей лежали на пагубной жаре монотонными пластами, поднимаясь в освещенные пределы, падая на темные донья зыбкой зараженной паразитами тишины. Кто-то уже отметил, что Брукнер был любимым композитором Гитлера, кто-то еще — что с любым молодым человеком что-то неладно, если ему правда нравится поздний Бетховен; кто-то по секрету сообщил, что объем мыльного бизнеса в Америке доходит до семи миллионов долларов в год, кто-то еще — что реклама — до семи миллиардов. Кто-то уже включил радио и кто-то другой выключил, хотя не раньше, чем мистер Шмук (из «Двадцатый век — Шмук», прямиком с Побережья по делам на праздники) услышал цепляющую музыкальную фразу, потребовал у ассистента имя композитора, услышал, — Кажется, ведущий сказал Керкель… и закончил, — Чтобы был в моем кабинете в понедельник утром. Мистер Зонненшайн (прямиком с Побережья на праздники, по делам) уже рассказал свою историю о девушке, которая написала сценарий на основе попытки самоубийства в квартире по соседству с местом, куда его приглашали на ужин днем ранее, — чтобы привлечь к себе мое внимание… рассказал на самом деле четыре раза и заканчивал пятый, — И я даже не успеваю доесть свою «запеченную аляску». Мсье Креме (с Континента, по делам) с окурком сигареты, прилипшим к губе, как болячка, уже отметил нецивилизованную нехватку общественных туалетов в Нью-Йорке, а ряд людей уже отметили, что высокая женщина излишне надушилась. В одном углу, под Патиниром, мисс Стайн (она пришла с мистером Зонненшайном) уже определила будущее американской живописи на пару с ассистентом мистера Шмука, у которого пробудилось его вечернее заикание, говорившее об искренности; как и прошлое немецкой живописи (— Ее не было, строго говоря, до Дюрера) уже определили в другом, под огромной рождественской елкой, норвежского происхождения, высившейся перед критичным взглядом бородавочника и производившей впечатление, будто хозяин стыдился деревьев, растущих из земли, поскольку всю природную зелень, способную выдать такое грубое происхождение, извели ради одной огромной гирлянды с мишурой, блестящей под тремястами двадцатью голубыми огнями, которые Фуллер развешивал девять головокружительных часов.

И случилось что-то еще: это читалось по всем лицам (за исключением тех, кто пришел позже, как высокая женщина) в том, как они изо всех сил пытались показать друг другу, будто ничего не произошло. (Хотя мистер Шмук с тех пор нашел уместным несколько раз повторить, — Где живопись, там и чудики, у нас та же самая беда.) Все их секундное замешательство, впрочем, накопилось и осталось неумиротворенным на лице Фуллера, что Бэзил Валентайн заметил сходу, когда тот принял у него пальто в прихожей.

— Что такое, Фуллер, он здесь уже побывал? спросил он быстро.

— Да cap.

— Что произошло?

— Он немного чего добился, cap.

— Ну же, что произошло?

— Случилось произойти немногому, cap, приступил Фуллер, сперва словно стремясь сбежать, а теперь, заговорив, не в силах остановиться. — Он вошел чуть-чуть ранее, держал себя в руках, очень спокойно, когда общался с гостями, хотя я по его глазам видал, что он в крайности, поскольку они стали очень зелеными, глаза каждого человека cap есть зерцала его души…

— Ну