Распознавания - Уильям Гэддис

Мсье Креме, напротив, вдруг ужасно заторопился, но нашел время сказать, — Il faut que je parte, je viens de me rappeler d une… heh heh assignation vous savez, mais le Memlinc, voyez vous, le Memlinc, je veux Tacheter vous savez[241]…

— Чертов мелкий… мффт. Святые небеса, а? Теперь наверняка дойдет до двух и шести…

— A n’importe quel prix, vous savez[242]… бросил назад Креме, уже подхваченный толпой.

— Святые небеса! сказал R. А., все еще у локтя Валентайна, — можно подумать, теперь расщедрится на целых три шиллинга. Кстати сказать, если я больше ничего не могу тут поделать, только мешать, ты же знаешь, полагаю, я мффт пойду своей дорогой… Кажется, ты был довольно близок с этим… мффт нашим хозяином, а? Набери мне завтра, дай знать, в какую больницу его сунули, а? Будь другом. Хотел бы послать цветы, ты же знаешь. И то мффт полотно ван дер Гуса… мффт хотел бы мфт договориться, а? Да, что ж спокойной ноочи, а? Спокойной ноочи… спокойной, спокойной, спокойной…

На самом деле многие вдруг вспомнили о других договоренностях и заторопились их исполнять. Хотя высокая женщина, как она рассказывала мужу наутро, просто увела их «кротчайше, как Моисей»; молодой бородатый художественный рецензент плыл на гребне очарования, уже пересказывая историю тем, кого там не было, чтобы насладиться лично, и сжимая маленькую горячую ручку в своей; а акулокожий аргентинец — черные волосы рассекали брызги перед ним спинным плавником, — сбежал, бормоча — О таком в Нью-Йорке меня не предупреждали… бросив последний остекленевший взгляд на дерзкое зрелище на полу, благодарный, что его хотя бы не задержала от бегства, как мсье Креме, нависшая там фигура.

— Attention? eh? qu’est-ce que tu veux, alors! va donc… laisse moi passer[243]…

— Да, да, да… Креме, да. Да, черт тебя возьми. De l’argent, vous savez, черт тебя возьми, il faut toujours en avoir sur soi[244]…

— Eh bien, tu es fou, eh?[245]

— Но слушай, слушай… тон резко изменился, — ты должен меня выслушать…

Стоило хватке ослабнуть, Креме вывернулся, отряхивая аккуратные складки рукава по дороге к двери. Там у большого шкафа, превращенного на этот вечер в гардеробную, поднялась неразбериха; но мсье Креме не заставил себя ждать, выйдя в объемном пальто из верблюжьей шерсти — на достаточно размеров крупнее, чтобы он считал его идеально сидящим, и с голливудской биркой внутри, как он обнаружил где-то в квартале от лото дома.

В большом зале двигавшиеся в неопределенном направлении двери глаза встречались с глазами висящего там юношеского портрета, отворачивались с бессознательной резкостью и, как правило, сбегали для подтверждения к лежащему на полу изломанному явлению, а затем, не желая видеть наполовину скрытое лицо, так же быстро находили убежище в обхваченной наручем руке, отброшенной в сторону раскрытой ладонью вверх, в ее изящных линиях, после чего снова бросали взгляд на портрет, всё отрицая.

Мимо шла низкая процессия, третий в очереди бормотал с приглушенной почтительностью, как турист, говорящий с гидом о чем угодно, кроме омерзительного саркофага, ради взгляда на который он проехал три тысячи миль, — Чиковского можно принимать почти неразбавленного, но что делать с Бахом?., второй в очереди размышлял об освещении, ракурсах и общем эффекте тяжелой фигуры, в идеальном изяществе павшей среди роз, которая, несмотря на растянутость, служила не контрапунктом, а дополнением к фигуре светлее над ней, выросшей из нее и все еще нескончаемо поднимающейся во всем напряжении роста… заметные возможности для крупного плана, тонкая пустая рука в форме себя же вскидывается в бешеной крайности, и так же — глаза… тогда как предводитель процессии подтвердил, — Валить надо отседа… плохая реклама… И они продвигались, внезапно примечательные тем, что казались на добрых полголовы ниже всех остальных, за исключением последнего, кто с его лбом мог быть выше на полголовы. Они нашли гардеробную и, учитывая их число, справились довольно скверно.

R. А., решительно искавший выход у елки по причинам, погребенным на три четверти века в его — или сэра Вальтера Скотта — прошлом (сам он различал их с трудом), вышел на пустое поле.

— Ну-ка, ты же знаешь!

— Нет слушайте, слушайте… вы должны меня выслушать, вы должны… должны… стойте… стойте…

— Святыые небеса, мой дорогой мальчик, я ничего никому не должен… ну-ка, ну-ка, пусти на волю, а? Нельзя же мфффт ты же знаешь, а? Какого дьявола ты обо мне возомнил, мфффт?..

— Нет стойте, только выслушайте меня, только… выслушайте меня.

— Ну-ка, будь другом, пусти на волю, а? И мффт хватит размахивать грязной пригоршней мфффт как-бишь-их у меня под носом, ты же знаешь…

— Слушайте… Стойте…

— Ну-ка, мой дорогой мальчик… R. А. вырвался на волю, но задержался еще на миг, — Хорошая горячая ванна, а? Хорошая горячая ванна и крепкий сон, а? Мигом приведут тебя в порядок, а? Святыые небеса да, ты же знаешь… И проворно скрылся, и не потратил в гардеробной и мгновения, поскольку его протертое твидовое пальто было среди немногих оставшихся предметов одежды, а ему бы в голову не пришло уйти в висевшем рядом тренче. Поэтому на улице он оказался довольно быстро, в шикарном районе, заметил он, поскольку в мусорных урнах не было ничего, кроме пустых бутылок да элегантно длинных белых коробок от флористов.

Последний горячий взгляд, на который ответил Бэзил Валентайн, отступая, шаг, еще, застал врасплох только потому, что он слишком долго таращился в зал на его двойника — пожелтевшую мимозу, и тут его руку крепко стиснули, и — Уйдем, теперь здесь не лучшее место, чтобы оставаться.

Валентайн отстранился. — Ты… иди, а? Иди. Завтра свяжемся.

— Но ты… сейчас слишком нервничаешь, тебе нехорошо, не лучшее время, чтобы бросать тебя… одного?

— Одного? Иди. Иди же, ну?.. После паузы, когда лицо Бэзила Валентайна отрепетировало все те мышцы, что сдерживал собеседник, он сказал, — Да что ты обо всем этом знаешь? Что ты знаешь… обо мне?..

— Возможно, столько же, сколько ты знаешь обо мне. Да. И пистолет, сейчас же. Тебе-то он ни к чему?

— Да, я… оставь его мне, я… Свяжемся завтра утром. Бэзил Валентайн повернул, в темный коридор, и в ванную, где запер дверь.

Он неподвижно стоял на кафельном полу, слышал Фуллера на черной лестнице. Потом подошел к зеркалу и уставился на то, что там увидел. Распухшая губа дрогнула, и он растянул ее в улыбке.