Распознавания - Уильям Гэддис

— Ему! Откуда я знал, я не знал, кто его купил, просто продал. Оригинал! Я думал… ты знаешь, каково это было, войти с ним сюда годы спустя — и увидеть это здесь? В ожидании, увидеть это в ожидании меня? в ожидании выжечь клеймо последнего обязательства, как будто все эти годы, как будто оно было тем, чем я думал, а не… ребенок бы увидел, даже в таком освещении.

— Возможно, вес это время ты был прав, тихо сказал Валентайн, подойдя ближе.

— Но это же копия!

— Разумеется. Когда старый граф втайне распродал свою коллекцию, это была одна из его копий.

— А, оригинал? все это время?..

— Все это время оригинал был там же, где сейчас эта копия. Бэзил Валентайн стоял очень близко к нему у столика. — Конечно, здесь так долго простоял оригинал, тот, что ты продал ему. А это — это я сам купил в Риме всего-то год назад. Помнишь нашу первую встречу? прямо здесь, за этим столиком? Конечно, это был оригинал. Я сказал, что это копия, только чтобы послушать, как ты будешь его отстаивать. Я знал, что Браун доверится твоему мнению. И знал, что Браун потрудится изучить его заново, у «экспертов». Я посеял эту мысль у него в голове только для того, чтобы он пресек ее сам и, когда я подменил бы столики, кто бы ни назвал это копией, Браун бы просто рассмеялся ему в лицо. Он же только что убедился без тени сомнения, верно? А оригинал? Он-то на пути обратно в Европу, где ему и место. Я подменил его совсем недавно. Думаешь, он заметил подмену? И Валентайн рассмеялся — звук презрения, перерезанный вскриком боли из-за шока губы.

— Да, слава Богу! Фигура по другую сторону столика освещалась по контурам ровным свечением огня. — Слава Богу, золото для подделки все-таки было!

Валентайн улыбнулся своей ломаной улыбкой, подходя ближе, пока второй отступил в зал на шаг.

— И ты просил скопировать Патинира, чтобы его украсть, чтобы украсть у него и это.

— Украсть! Да посмотри на него, посмотри на него там. Украсть у него? Посмотри на… его руку на ковре, Валентайна передернуло. — Как жирная рыхлая жаба на ковре, безобразная ядовитая жаба с ценным камнем в голове, посмотри. Такие руки? на таких красивых вещах? Затем, сведя ладони перед собой, словно защищаясь, Валентайн ненароком прижал запястьем вес к талии. Он вдруг сделал шаг вперед, не убирая оттуда руку, и сказал, — Слушай…

— Боже правый!

— Все иначе, сказал Валентайн, — теперь все иначе, когда ты и я… одни.

— Ты… что тебе от меня надо?

— А ты! что надо тебе? выпалил Бэзил Валентайн, снова наступая, пока фигура перед ним пятилась в зал, не шатко, но из стороны в сторону, обратно к лестнице и брошенным у ее основания доспехам. — Да, твое «клянусь всем безобразным»! и ты, обращался с тобой как с драю-ценным камнем, продолжал он, повышая голос. — Ты и твоя работа, твоя драгоценная работа, твой драгоценный ван дер Гус, твой драгоценный ван Эйк, твой драгоценный не ван Эйк а что я сам пожелаю! И твой драгоценный канцлер Ролен, посмотри на него, посмотри. Да, почему ты не написал его в «Мадонне с младенцем и дарителем»? Думаешь, сейчас что-то иначе? Что тот канцлер Ролен с жирной рожей не был таким же, как он? Да, клянись мне всем безобразным! шипел Валентайн и наконец отдышался. — Вульгарность, корыстолюбие, власть. Это тебя пугает? Это все, что ты видишь вокруг, и думаешь, тогда было иначе? Фландрия в пятнадцатом веке, думаешь, там были сплошь «Поклонения Агнцу Божьему»? А картины, которые мы никогда не видели? мусор, который пропал? Раз остались шедевры, думаешь, все они были шедеврами? А картины, которые мы никогда не видели — и никогда не увидим? которые были ничем не лучше других плохих. И твой драгоценный ван Эйк — думаешь, он не жил по горло в горластом вульгарном дворе короля? В мире, где все делалось по тем же самым причинам, по которым все делается сейчас? ради тщеславия и алчности, и похоти? и безбрежного эгоизма всех канцлеров роленов? Думаешь, они отличали причудливое от прекрасного? что их вульгарное чванство не душило красоту везде, везде? как сейчас? Да, черт возьми, вот теперь слушай меня и клянись всем безобразным! Думаешь, любой художник занимался чем-то, кроме как наемничал? Те красивые алтари, думаешь, они возвеличивали что-то кроме вульгарных людей, что их заказывали? Думаешь, ван Эйк не проклинал себя за то, что ему приходится проматывать свой гений, растрачивать таланты на всяческие вульгарные почести, на милость тех, кого он ненавидел?

По сломанному зубу текла кровь. Валентайн отвернулся, но снова крутанулся, не в силах остановиться. — Да, я помню твою жалкую речь, твою безумную вывернутую апологию тех картин, все фигуры и все предметы в своем присутствии, своем сознании, потому что на них смотрел Бог! А знаешь, что это было? Что это было на самом деле? что всё так боялось, так сомневалось, что его видит Бог, что силилось в тщеславии в Его глазах? Страх, страх, пессимизм и страх, и уныние везде, как и сегодня, вот почему твои картины так кишат деталями, этот ужас перед пустотой, этот абсолютный ужас перед пустотой. Потому что вдруг Бог не смотрит. Вдруг не видит. О, этот набожный культ средневековья! Быть под взглядом Бога! Да есть хоть секунда веры в любой их работе, хоть в одном сантиметре холста? или это тщеславие и страх, тот же упадок, что окружает нас сейчас. Глубокое недоверие к Богу, и им нужно выставить все идеи туда, где их видно, где их можно пощупать. Твои… детали, он уже начал слегка запинаться, — твой Баутс, да был ли буржуа хуже твоего Дирка Баутса? со всеми его проклятыми деталями? Расскажи мне об отдельном сознании, о том, как видит Бог, а потом клянись всем безобразным! Расскажи мне о своих драгоценных ван Эйках и гордись, что ошибался так же, как и они, так же, как все вокруг них, так же, как он. И Бэзил Валентайн выбросил руку в сторону сломленного остова на полу, куда пятилась отступающая фигура перед ним. — Раздельность, сказал он голосом, близким к шепоту, — всё кишит от раздельности, всё в собственной тщеславной скорлупе, всё отдельно, отдалено от всего остального. Быть под взглядом Бога! А есть раздельность в Боге? Валентайн договорил и снова протянул руку, но медленнее, не столь твердо, чтобы немедленно убрать, когда перед ним поднялись две