Распознавания - Уильям Гэддис

Потом поднял палец и прижал его к ней, и смотрел в глаза, сколько мог, а потом — на мягкое сияние золотой печатки. Вес на поясе был таким тяжелым, как и казалось, и он достал пистолет и положил на бельевую корзину. Потом снял пиджак и, долго возясь с пуговицами и пряжками, растягивая резинку, разоблачился и сел для вялой анаспадической струйки. Встал, увидел пузырьки на поверхности, которую осквернил, пузырьки, принимающие форму лица. Он смыл, и снова развернулся к зеркалу, облачаясь (и вот эту самую деталь, совершенно неуместную деталь, плывущее лицо, он и помнил еще долго).

Из закрытой кухни, когда Валентайн вышел, послышалось скуление собаки, а из большой гостиной — ломаные усилия музыки, когда он приблизился, замер в тени, наблюдая, облизывая губы, и, когда раздался голос, слушая.

— Да, все дочери были у тебя красавицы, и… все дочери были у тебя красавицы, но самая младшая… здесь, я и не знал, что у тебя было радио — здесь? музыка — здесь?

Бэзил Валентайн сперва посмотрел на основание лестницы, там не увидел ничего, кроме по-прежнему облаченной в доспех туши. Логом увидел фигуру у противоположной стены, неподвижную, как и все остальное в зале, спиной к ней, настраивающую радио, методически останавливая изливавшийся поток, порывы застойного смеха, обрывки музыки, человеческий голос в агрессивной подделке, ниже — в совете, выше — в песне, искренний — в превозношении абсурдностей, абсурдный — в демонстрации преданности во всей гамме: пресный тенор, широко известный и любимый, раненая «Тихая ночь»{428} вокруг его горла и душившая его, снова в застойный смех, и затем с севера возникла Missa Solemnis Бетховена, начала заполнять зал и вся ушла в джаз, «Когда святые маршируют»{429}. На этом он и остановился, отвернулся и бесцельно прошелся по залу, уже с пустыми руками. — Ты и я… сказал он, приближаясь к лестнице, — Ты и я… были так чертовски знакомы…

Там он припал на колено и снова попытался открыть забрало, но быстро сдался и поднял руку рассмотреть попавшую на нее кровь. Потом оглянулся на фигуру перед ним и сказал тихо, выдохнув резко, как будто в смехе, — Il sangue? ti soffoca il sangue?[246] О да, ecco un artista[247]… Боже правый… Потом смерил фигуру глазами сверху вниз, затем будто чуть ли не упал к ногам, схватился за обнаженную лодыжку и принялся щупать ее в поисках пульса. — Да, там, где они пригвоздили королька, где они пригвоздили… Он присел на корточки, вдруг горячечно уставившись на подбородок и горло, поддерживая свой вес рукой на нагруднике, когда перевел взгляд и надавил ладонью и всем весом, каким мог. Нагрудник чуть продавился, снова поднялся, и там он опирался, пока его глаза не упали на карманный ножик, лежащий на ковре с другой стороны тела, и он взял его и раскрыл, вставая. — Да… на что ты мог надеяться, когда против тебя сговариваются иерофанты?.. Потом отошел. — Боже правый, сказал он, уходя к бару-кафедре, открывая и закрывая ножик в ладони, и музыка продолжалась, — Я добровольно привязал хвост к заду и выпил, что ты мне подал, но черт возьми, вот… Он остановился и налил бренди в бокал, с ним повернулся и оглядел зал. Потом снова поставил бокал, не поднимая к губам, и сделал три шага, на миг скрывшись за баром и из глаз Бэзила Валентайна, стоявшего там же, где замер, щекоча кончиком языка сколотый зуб и чувствуя, как теплая влага заполняет промежность его брюк. И так полная минута, и Валентайн приготовился уйти, но поставил ногу назад, а не вперед, когда фигура снова показалась, пряча что-то за пазухой и — это звучало, как насвистывание ломаного отстающего альта под музыку, что он прервал с, — Ах да, «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю, — все и вкривь будешь видеть… Но уж зато все красивым найдешь…»

Затем он налетел по ковру к той вещи на полу, крича, — Вставай! Вставай! Над ним он навис, закрыв и спрятав ножик в ладони, схватив ее другой, дрожа, как и его голос, — Боже правый, ты… оставил меня между небом и землей, словно… выпало дно самого времени. Затем встал на колени и неистово принялся рвать забрало, пытаясь его поднять. Наконец прекратил, с изможденным видом, уставившись вниз, с рукой все еще на торчащем подбородке. — Что теперь?.. Боже правый, что теперь? Ты и я… ты и я, ты… был таким чертовски знакомым. Он еще миг не мог отвести глаз от тела, а затем, прошептав — Какой ты был роскошью!., обрушился лицом вниз, ухватился обеими руками за шлем, и тут Бэзил Валентайн вышел из укрытия и быстро протянул руку к нем): А он лежал там и трясся.

— Ну все… знаешь ли, сказал Валентайн, стоя над ним, удивленный дрожи в собственном голосе и еще больше — спокойному выражению на поднятом к нему лице. Так они молчали, пока Бэзил Валентайн не шаркнул на полшага назад и не сказал, — Тебе лучше… пойти и умыться, знаешь ли. У тебя… теперь кровь на половине лица… знаешь ли. На этом Валентайн замолчал, не в силах удержать кончик языка от сколотого зуба и больше этого лица перед собой осознавая то, что оставил в зеркале минуты назад, и тут на тот образ вернулась улыбка, и он почувствовал, как она искажает губы, выдавая чувство, которого он не испытывал, когда призвал свой голос и сказал, — Мой дорогой друг… ты плакал, верно.

Все еще ничего не двигалось.

— Право, мой дорогой друг, встань прямо. Это потрясение, но…

— Кто ты?..

Бэзил Валентайн снова сделал шаг вперед, чуть не пнул шлем. — Теперь слушай меня, сказал он впервые твердо, — довольно всего этого… дела. Он говорил нетерпеливо. — Ты не думаешь, что уже пора… умыться, и переодеться в чистое, начать с чистого листа? Потому что все это… все это… Валентайн поднял ногу и потревожил шлем мыском, на что второй быстро поднялся и отвернулся, оставив карманный ножик на ковре, где до того стоял на коленях.

— В конце концов, теперь, сказал ему в спину Валентайн, — настанут перемены, верно, без… теперь, когда нас только двое.

— У меня болит голова, у… У меня ужасно раскалывается голова. Он замер посреди зала, и Валентайн подошел туда, где он стоял, прижимаясь лбом к ладоням.

— Я думаю, тебе стоит, ну знаешь. Бэзил Валентайн мягко положил руку ему на плечо, но тот быстро отдернулся. Валентайн отступил. — И, пожалуй, нам