Распознавания - Уильям Гэддис

придали ощущение постоянства, бок о бок с «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги. «Пенетралия» Эндрю Дэвида Джексона, конечно же, была списана как диковинка, поскольку «Дик» (как этот молодой человек просил его называть, раз его христианским именем было Ричард{436}) не стремился заглядывать внутрь предметов. Как и «Естественная история» Бюффона, сама собой раскрывшаяся в руке, когда он ее снял и обнаружил, что смотрит на вручную раскрашенную иллюстрацию обезьяны.

Книги были даже в комнате, где он нашел кучу бутылок в ящиках комода. Он оставил два тома, Histoire des ballons Тиссандье, не потому, что интересовался воздушными шарами или, если бы и интересовался, смог бы их прочитать, но они обе были в зеленом переплете и шли к мотиву новых обоев. Что до остальных — двух томов Лью Уоллеса и верновских «Путешествия на Луну», «Вокруг света за восемьдесят дней» и «Пяти недель на воздушном шаре», — их он отдал Американскому легиону, с кем сотрудничал в общенациональном Духовном возрождении, которое они финансировали.

В городе «Дик» также пел (у него был очень приятный «белый тенор») и дирижировал отрядом бойскаутов.

Среди местных матерей четырнадцатилетних мальчишек хватало тех, кто считал, что очень хорошо понимает «Дика», и они ценили его соответственно; были, с другой стороны, и старейшины, которые не понимали его совсем, вплоть до того, что один кряжистый старик жаловался на произношение нового священника. — Не по душе, как он растягивает Боог… сказал седой корифей со сварливостью человека, защищающего ближайшего родственника, и с тех пор больше не бывал в церкви на своих двоих.

Дамы из общества «Используй-Меня» нашли «Дика» очень хорошим слушателем; и уже скоро он сложил представление о том, как дела велись до него, почему в церкви (где он только взглянул и сказал, — Ого, пора закатить рукава…) потребовался такой существенный ремонт и тому подобное. — И представьте себе… сообщила одна из дам (уже именовавшая его «Наш, "Дик“») о покойном дьяке, — однажды я слышала, как он сказал, Только мы не заботимся об умирающих, у которых никак не получается умереть… И по другим историям, которые она и ее подруги время от времени рассказывали, чувствовалось их облегчение от перспективы погребения теми руками, будто он бы их криво уложил, помешав могучему прыжку, когда протрубит Труба. «Дик» услышал о полоумной девице, которая жила на втором этаже и впоследствии попала в государственную лечебницу, где ей и было место с самого начала (для ее же блага), если бы не великодушие преподобного (которым он часто злоупотреблял), и что она переписала Библию и даже сама ее печатала, «когда наступила развязка». Из тех комнат гниения вынесли и торжественно проветрили даже надежные подробности ее предполагаемого исцеления паралича дьяка: однажды ночью старик попал обеими ногами в одну штанину пижамы, вскрикнул, — Инфаркт!., или — Параплегия!.. или что-то в этом роде, и она прибежала по коридору на выручку. Хотя откуда они раздобыли эти сведения или то, что она никогда не выходила из дома, потому что боялась провалиться в трещины в мостовой, так и не выяснилось.

Что до самого преподобного, было принято считать, что его усилия и достижения, особенно в те два последних дня его правления, велики и — для одного-то человека — невероятны; также принято было считать, что он перенес за жизнь немало тяжких испытаний, и, разделив великодушную совокупность собственных непростых прошлых, люди смогли в согласии пожаловать ему право на продолжительный — и ограниченный — отдых в частном заведении, где, по расчетам, остатков его собственных средств за вычетом расходов на восстановление общественной собственности и возмещения соседу за быка хватало, чтобы он дожил до того, как его спасет (или призовет: по этому поводу существовал раскол мнений) Господь; и где «Дик», имея натуру пылкую и ответственную, решил его проведать.

И он сумел-таки вернуться с утешением, что знакомая фигура, которую очаровала доброта их сообщества, не выказывала порывов вернуться и обрушить на них всю свою благодарность, и казалась если не признательной, то отрешенно смирившейся с тем, что, по свою совокупному согласию, они были рады звать Божьей волей.

Изначально «Счастливая гора» строилась как музей естественной истории, филантропом, который считал, что в стране должны быть такие вещи. Когда в конце концов стало ясно, что люди не горят желанием просто смотреть чучела животных и чучела индейцев, возникло предложение, что они могут прийти посмотреть на живые образчики, особенно если те будут их родственниками. Освещение внутри было очень скверным. За железным забором. отделявшим от мирским забот, «Счастливая гора» возвышалась посреди моря зеленых газонов, за которыми ухаживали одинокие полоумные: что может быть спокойнее и удовлетворительнее, чем день за днем следовать за газонокосилкой по зеленым лугам, а как дойдешь до прачечной, уже пора начинать у въездных ворот заново.

В бестравную зиму становилось трудно.

— Значит, вы сын? Врач уставился светлыми глазами из-за очков в золотой оправе. Он оказался, поднявшись мгновением ранее из-за стола, на целую голову ниже «Дика», кого и самого было не назвать среднего роста.

— Что? Я?..

— Мисс Инч, позвал врач, и в дверях появилась медсестра. — Сын… сын…

— Какой сегодня чудесный день, доктор.

— Палата G…

— Минуточку… минуточку…

И в самом деле, в бестравную зиму трудно было всем. На солнце медсестра сразу предупредила, — Не обращайте внимания на мистера Фэриси. Мы поселили его вместе с мистером Фэриси.

Санаторное досье мистера Фэриси было тонким: там мало рассказывалось о его успешных годах на поприще анатомии, даже ни разу не упоминался, по его словам, усовершенствованный им процесс копчения ветчины прямо на живой свинье. Томик начинался сразу с места, когда (согласно его показаниям) Конгрегация священных обрядов — в Ватикане — поручила ему исследовать первые методы распятия: в ладони ли вбивались гвозди? или же в запястья? Как ученый, мистер Фэриси всегда полагался на эмпирические методы и не видел причин отказываться от них сейчас: в его лабораторию доставили двадцать рук. Он пригвоздил каждую правую ладонь — и каждое левое запястье — к стене и приспособил подвижные веса на системе мехов, извлеченной из пианолы, чтобы симулировать движения груди живого и дышащего человека. Затем привел механизм в действие: веса поднимались и опускались; дерево поскрипывало; мясо рвалось; кости трещали; и в голове мистера Фэриси что-то надломилось. На следующий день он запросил две дюжины рук, потом — дюжину дюжин, и далее последовало молчание: он говорил, его доставили в «Счастливую гору» вскоре после того, как обнаружили в лаборатории за раскачиванием рук, сложенных в трапецию изощренного