Распознавания - Уильям Гэддис

к полю. Погрузили почту. Погрузили багаж. Погрузили собаку в белом ящике, ворчащую от тревоги. Застигнутый врасплох огромностью самолета, Отто ощутил, как воздух и все его внутреннее тело вдруг сотряслись из-за другого самолета, взлетающего перед ним. Затем, резко, ярость взлетающей машины пропала; и пролетела хрупкая птица, с немым чувством собственного достоинства, и в противоположную сторону.

Отто заметил, что одно крыло его самолета странно выгнуто. Мимо прошел человек в форме. Отто чуть не спросил его об этом, потом одернулся. А может, человек в форме и так знал, что оно самоубийственно выгнуто? не собирается ничего с этим делать? Та еще работка, выпрямлять. Отто посмотрел на часы. Очевидно, времени не было. Самолет выглядел огромно.

Огромное тело гудело на земле. Он сидел в брюхе свирепого зверя. Потом еще хуже — самолет тронулся по полю с отчаянной целеустремленностью, злой от расставания. Что-то подняло его, и он заревел прочь от благоразумной прочности почвы в ничто. За окнами завивался дым; не дым, а облако. Это внизу были облака, беспокойно наползали друг на друга, пока над ними неподвижно висело абсурдное серебряное животное. Из него Отто смотрел на белые поля внизу в нервном истощении от такой замкнутости, как будто если бы он мог выйти и присесть ненадолго, отдышаться, все бы решилось само собой. Но несообразная штука так и зависла без самосознания, словно забыла, что делает. Тяжелее воздуха, самолет ворвался в облако, разъяренно растряс себя, снова приходя в сознание. Хрупкий, с крыльями, трепещущими от усилия столь же противоестественного, сколь гармонично планирует птица, он сдвинулся, нырнул, скользнул над зеленым мелководьем и опустился на отдых в Мексике, чтобы вновь собраться с яростью и оторваться от земли с исступленной скоростью одержимого, боясь оглянуться, словно заколебаться, усомниться на миг значило утратить всю ту иллюзию, что делала полет возможным.

Море внизу лежало неподвижным и твердым, как свинцовое поле.

Отто оглянулся. Хвостовая конструкция обнадеживающе не отставала, хоть он и не видел ее в полный профиль, нарушенный прицепившийся к ней фигурой, нарушая равновесие самолета Дальше лежал тот гигантский изгиб — два цвета и больше ничего, отделенные поверхностным блеском их встречи: край безмолвный света{441}? Так самолет летел, подвешенный, наконец — над Гватемалой, чьи заплетающиеся шоссе напоминали Отто его собственную жизненную траекторию. Затем справа, пугающе близко, встал вулкан, выпуская свой бесшумный дым на фоне зеленого неба. Он стоял не к месту, но во времени, как вещь, увиденная в воспоминании. Не предназначенный для касания или познания, он не обращал внимания на Отто — красота, не допускавшая вмешательства, чтобы не теряться в ужасе близости. С каждым усилием глаз вулкан становился менее реальным, более далеким, а самолет все летел, как осколок самого времени, ползущий через вечность.

В нескольких тысячах ощутимых футов ниже, словно по свинцовой поверхности, на юг через запад по поверхности Карибского моря пыхтел «Островной торговец». Это судно было едва ли двести футов в длину, и его грязный корпус, державшийся на скорости в семь узлов, уходил на тринадцать футов в воду. Его натужно толкали два винта. Корабль построили в Копенгагене в 1924 году как частную яхту. С тех пор он повидал Атлантику и даже Северное море: под защитой цепочки Антильских островов он самоотверженно шел по морю, чья поверхность походила на стекло, как сейчас Карибское море. «Островной торговец» возвращался из Флориды, куда доставил семь тысяч кистей зеленых бананов. На палубе стоял вестовой-гондурасец, наблюдая за заходом солнца. Торча из иллюминатора у его головы, длинные пальцы черной ноги вовлеклись в состязание с пальцами другой, дергая один заскорузлый палец, которого отстаивали соплеменники. Паренька с виду подмывало оставить закат и смотреть состязание до победного. Изнутри пел голос, — Малышка, yxoдu из моей холостяцкой квартиры…

Солнце отлилось на горизонте в форме скважины, и «Островной торговец» шел, словно замкнутый морем и тусклой красотой неба, лишь с проблеском — через ту открытую дверь — внешнего, истинного мира огня.

Окрик старпома — и состязание закончилось, ноги резко спрятались, чтобы спустя мгновение появиться вновь в дверном проеме, где Фуллер задержался сунуть их в ботинки. — Меня зовет, сказал Фуллер. — Эх, надеюсь, ман не будет снова раздосадован. Это потому, что за трапезой Фуллер сидел рядом со старпомом, в конце стола. Хотя подавали огромные миски картофельного пюре, подносы мяса и рыбы, котлет на кости, крокетов и множества овощей, диета старпома никогда не менялась от свиных копыт, вареных корней и банановых чипсов. Фуллеру доставался только этот набор, если только он не прерывал немую обеденную деятельность под боком, чтобы попросить что-нибудь еще. Когда старпом был раздражен, Фуллер не рисковал вмешиваться. Делал, что мог с тем, что оставалось в трех сервировочных мисках, пока соседняя тарелка нагружалась свиными копытами, вареными корнями и банановыми чипсами. А это был непростой рацион, поскольку у Фуллера не было зубов. Он продал их в Тампе, штат Флорида, перспективному юнцу со светскими устремлениями, ушел, как Красс — вниз, под упрек, — Скажи, вкус золота делает твой рот лучше?

В ответ темнеющему небу море сменило свою поверхность со стекла на мрамор, розовую мраморную брекчию из Италии, отражающую изломанный цвет солнца, а потеряв и его — на серо-белую пьястраччию, отражающую свет из ниоткуда, пронизанную венами теней.

Солнце опустилось за острую кромку мраморного моря. Сверху снова прозвучал крик. И все же Фуллер задержался у поручня на миг, на то секундное чувство чего-то утраченного, тот внезапный миг пустоты, что пропитывает все, стоит пропасть солнцу.

В Тибьезе поднялось беспокойство. Его никто не хотел. Оно пришло из столицы, что находилась на центральном плато, где свежая погода способствовала беспокойному интеллекту, необходимому для революции. Им-то хорошо носиться по холмам, паля из старых винтовок «Спрингфилд 1906», тяжеловесных духовых французских пулеметов Гочкиса, чьи обоймы заедали после первой пары выстрелов, тяжелых американских «браунингов» с водяным охлаждением и изящных итальянских «бред»: того арсенала, что десятилетиями носило по всей Латинской Америке, с совершенно неизвестным местонахождением, пока нужда не явит его как по революционному волшебству в любой из сестринских республик. Грамотным на плато хорошо взрывать друг друга на клочки но  Тибьезе… вот только Тибьзе-де-Диос был — на самом деле это его единственная причина для существования — портом, и одним из немногих. Следовательно, его нужно взять. Сначала необходимо было решить, у кого. Это устроили однажды ранним утром, когда троих, кого подозревали в принадлежности к революционной партии и знали за участие в темных делишках (легко выдвигаемое и всегда обоснованное обвинение), застрелили