Цвета истины - Кристин Ханна

– Ну все, я на боковую, – объявила Виви-Энн. – Спасибо за помощь.

Она обняла сестер, проводила их до машин, постояла, глядя, как они уезжают, и пошла домой. Из окна спальни посмотрела на желтый огонек, горящий среди деревьев. Он не спит. Ждет.

– А я не пойду, – сказала Виви-Энн, готовясь ко сну.

Глава восьмая

До конца июня Виви-Энн просыпалась на рассвете, готовила завтрак на троих и оставляла его на столе. Каждый день она сбивчиво объясняла отцу, почему не будет завтракать со всеми. Все свои усилия она сосредоточила на управлении Уотерс-Эдж, и успех ранчо превосходил все ее ожидания. Пустых стойл не осталось, даже появилась очередь. На мастер-классах и Виви-Энн, и Далласа не было свободных мест. Отец впервые в жизни мог позволить себе подковывать лошадей только тогда, когда ему самому этого хотелось. Все остальное время он работал на ранчо: красил заборы и ремонтировал причал – в общем, делал то, до чего у него уже несколько лет не доходили руки.

Виви-Энн должна была чувствовать себя на вершине мира, и во многих отношениях так оно и было. Теперь она ощущала себя сильнее, увереннее. Единственной проблемой оставался Даллас.

Увидев его, подумав о нем, она мысленно повторяла свой зарок: «А я не пойду». Эти слова служили ей талисманом. Вот Даллас у забора, в потной майке, забивает гвоздь и вдруг поднимает голову, улыбается ей…

А я не пойду.

Убирает навоз в стойле и в минуту отдыха, опершись татуированным плечом на вилы, смотрит на нее…

Не пойду.

Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы избегать Далласа, и это не прошло для нее даром. В прошлом месяце ей неоднократно приходилось извиняться за свое странное поведение. Она несколько раз сказывалась больной Люку и сестрам, и, как это иногда бывает, ложь стала правдой. К середине июля в левом виске прочно обосновалась тянущая боль, и от тоски и желания так сжималась грудь, что порой она с трудом дышала. Что бы она себе ни говорила, как бы ни был насыщен ее день, страсть к Далласу никуда не девалась, а только росла вместе с виной.

Она чувствовала себя развалиной. Она думала, что сестры что-нибудь скажут по поводу ее нехарактерного молчания, но они как будто ничего не замечали. Как-то в субботу вся семья собралась в гостиной, все ждали Ричарда, чтобы вместе пойти на ярмарку Сильвердейл. Сегодня вечером – последнее родео в округе в этом сезоне, и впервые за долгие годы Виви-Энн не заявилась на конкурс. Теперь она попросту слишком занята, чтобы участвовать в родео с бочками.

– Что ты об этом думаешь, Виви-Энн? Виви?

Она подняла голову, слишком поздно сообразив, что не следила за разговором и теперь на нее все смотрят.

– Что с тобой? – спросила Аврора.

– Голова болит, – ответила Виви-Энн, потирая висок.

– Аспирина дать?

– Нет, спасибо.

– Может, тебе забить на родео, – сказала Вайнона, пристально глядя на нее. В последнее время Вайнона все время наблюдает за ней. – Оно поздно закончится, а ты ведь не хочешь пропустить утреннюю службу.

– Но она там с Люком встречается, – напомнила Аврора.

Вот оно. У нее не хватает духу встретиться с женихом. Ей все тяжелее и тяжелее находиться рядом с ним. При каждом осторожном, вежливом поцелуе ей хотелось чего-то большего. Кого-то другого. Она чувствовала себя виноватой всякий раз, когда Люк признавался ей в любви, и у нее больше не было сил терпеть это.

– Вайнона права, – сказала Виви-Энн. – Сегодня мне точно не стоит поздно ложиться. Может быть, если высплюсь, станет лучше. Идите без меня. Скажите Люку, что мне нехорошо.

– Ты уверена? – вступил в разговор отец. Всего два слова, напоминающих ей о том, что семья Грей всегда ходила на родео Сильвердейл вместе. Но в последнее время ей и на это плевать.

– Уверена.

Отец кивнул, положив конец обсуждению.

Когда Ричард наконец приехал, Виви-Энн проводила всех до его гигантского внедорожника и попрощалась с родными. Дома она налила себе бокал вина и набрала полную ванну горячей воды.

Она забралась в ванну со львиными лапами и вытянулась, прислонившись к гладкому фаянсу. От воды поднималось благоухание лаванды. Одна за другой все мышцы расслабились, и она почувствовала приятную истому. К ночи Виви-Энн выпила уже несколько бокалов вина, и головная боль прошла. А самое главное, она даже ни разу не позволила себе задуматься о Далласе.

Прошли часы, стемнело, Виви-Энн читала в постели, как вдруг тишину нарушил какой-то шум. Поначалу звуки напоминали биение сердца: та-там, та-там, та-там. Приятный, ровный, медленный ритм.

Она села, прислушиваясь. Вдоль забора скакала лошадь. Койоты?

Накинув халат, она встала и поспешила к окну спальни. Внизу простиралось темное ранчо. Даже в лунном свете она не сразу разглядела лошадь. Ренегата.

Отсюда он казался всего лишь тенью, легко скользившей вдоль забора. Она скорее угадывала его, чем видела, как следует разглядеть она могла только шляпу, в свете луны белевшую, словно кость, а черные волосы сливались с тьмой.

Она знала, что идти туда ей не следует, и знала, что пойдет. Затянув пояс халата, она спустилась по ступенькам, вышла и пересекла двор, стараясь оставаться в тени.

Даллас скакал на Ренегате без седла.

Но скакать – это слишком обычный глагол для такого действа. Виви-Энн не могла поверить своим глазам: какими невесомыми казались всадник и его лошадь, как искусно человек управлял им легкими, незаметными движениями.

– Эй, мальчик, – услышала она голос Далласа. – Ты все помнишь, да? Бывших чемпионов не бывает.

Почти час Виви-Энн пряталась в тени, не в силах отвести глаз, пока Даллас не сказал:

– Тпру, Ренегат.

Ренегат резко остановился, и Даллас ловко соскользнул на землю. Сменив уздечку на недоуздок, он некоторое время гладил лошадь, а потом пошел прочь, вверх по холму.

В домике загорелся свет. Как маяк на косе Дандженесс, который указывал морякам путь домой и предупреждал об опасных отмелях.

И она пошла на свет этого маяка, с каждым шагом говоря себе, что совершает ошибку, что видит в Далласе то, чего в нем нет, но все это было неважно. Казалось неизбежным, что она прекратит борьбу, как будто выбор она сделала уже давно.

Даже не постучавшись, она открыла дверь. Даллас стоял у дивана и пил пиво.

– Только один раз, – сказала она, услышав в своем надтреснутом голосе мольбу, страх и возбуждение. Все этой ночью казалось невероятным, как будто она очутилась в параллельном мире, где все вкусы, и запахи, и желания такие