Распознавания - Уильям Гэддис

Он скрестил руки на груди и вздохнул, словно за дверь только что ушли двадцать человек, оставив одного молчаливого спутника, стоящего теперь, уставившись не на плохую гравюру Dama de Elche, а отвечая на отсутствующий взгляд сардин.

В той тихой деревушке, взгроможденной в трех тысячах футах над уровнем моря на фоне юго-западных отрогов Сьерра-де-Гвадаррамы, в провинции Мадрида, с королевством Новая Кастилия, бесплодно лежащим у их подножия, есть тридцать семь баров, где, как и почти во всей стране, посетитель волен пользоваться привилегией, выгодно отличающей его от местных, и мертвецки или беспомощно, буйно или шумно напиться. Никто не против. На него смотрят с любопытством, как на того, кто, возможно, нашел хитроумно очевидное решение необязательных сложностей и снимает под залог необитаемое настоящее, неспособное обеспечить несуществующее будущее. Все, кроме трех (и то они известны только своим), еще до исхода того солнечного дня ознакомились с задрипанным человеком, чье приветствие и весь разговорный арсенал состояли в слове «мансанилья»; с мелодией La Tani на местной шарманке, за которой он сперва ходил от одного к другому, а потом, находя затертый дуро на каждой остановке, она ходила за ним; и, наконец, — с многословной фигурой при шевелюре, от чьей бутоньерки, когда он нашел своего товарища в «Мис Ниньос», остался не больше чем выверт проволоки с реющим обрывком пятнистой розовой бумаги, и с усами наперекосяк, словно налепленными в спешке, потому что он поправлял их перед каждым порогом. Еще к этому времени он щеголял шнурком переплетенных нитей желтого и пурпурного цвета, завязанным узлом под плексигласовым воротником, где ранее был галстук — знак, как он поторопился объяснить своему осоловелому другу после первых обвиняющих приветствий, верности святому Антонию в обмен на споспешествование святого в грядущем начинании.

— Нет. Только не это. Боже правый.

— Где ты был? Я весь город обошел, весь день. Ты сказал, что дождешься…

— Я думал, ты там уже совсем замотался… вместе с мумией.

— Что?

— Нет.

— Слушай… что случилось, ты от кого-то прячешься?

— Да.

— От кого? Где? Где они? Мистер Як бешено завертел головой Хммн? Давай. Стефан? Стефан, давай. Хмми? У дверей оглушительными ломаными аккордами играла La Tani. Мистер Як наконец подмял глаза, чтобы найти два прикованных к нему слабо-зеленых. — Ладно. Ты в порядке? La Tani закончилась с убийственным грохотом, что-то проскользнуло между ними, выхватило зеленый дуро из руки, повисшей со стойки, произнесло, — Dios se Io pague senor[290]… в одно слово и было таково.

— Теперь слушай, почти темно, и мы…

В дверях раздался мерцающий грохот: это был первый аккорд La Tani.

— Слушай… Господи! Мистер Як опустил кулак, в два шага достиг двери и начал перекрикивать музыку, которая продолжалась, пропуская растерявшиеся за день ноты, но красуясь оставшимися с исступленной экзальтацией. Наконец мистер Як сумел остановить вертевшуюся рукоятку и вернулся спустя минуту с еще более разгромленным видом, после спора, который стал таким же безумным, как и музыка, которую он прогнал.

— Una у una… très. Что ты теперь-то ищешь?

— Слушай, уже почти темно, ты знал? Что ты вообще здесь делаешь?

— Я пытался уехать. Поездов нет.

— Нет, я имею в виду, в этой помойке. Мистер Як огляделся. Место было, конечно, скромное. Бочки, бутылки и грязные стаканы, безалаберно расставленные за барменом, который поставил перед ними тарелку оливок и ждал заказ мистера Яка. Заметив, что их подслушивают, тот развернулся с, — Ничего! Ничего!., niente! Nada!..[291] Он был очень возбужден, и вернулся к товарищу, подпертому перед ним. — Оставить бы тебя здесь как есть.

— Другое дело.

— Теперь слушай, сказал мистер Як, подступая на шаг, и положил ладонь на руку, спокойно лежащую на стойке. На его лице возник хитрый вид, когда его пристальные глаза, сощурившись, взглянули на почти улыбку перед ним. — Ты бы хотел убедиться? спросил он, заговорщицки понизив тон.

— Убедиться?..

— Убедиться слушай… ты бы хотел подняться со мной, на холм, понимаешь?.. И заглянуть, и убедиться, что… это место упокоения… твоей матери.

На лице перед ним наросло некое обострение; по крайней мере, спала улыбка, оставив признак проницательного сознания, разбросанного в осколках полнейшего замешательства, которые мышцы лица пытались стянуть вместе в один вопрос

— Слушай, понимаешь?.. Мне все равно туда надо, по делам. Можешь пойти со мной. Тогда ты и я можем…

— Черт просто… хватит это повторять. Это ты и я. Можешь? Черт. Зачем они меня ищут? Зачем ты меня ищешь? Черт, зачем меня все ищут?! выпалил он.

— Слушай…

— К черту все. К черту их. А ты… ты…

— Давай-ка, выйдем на свежий воздух.

— Все они… все они… ищут меня, они ищут… к черту! Что им нужно? воскликнул он.

— Давай. Давай. Мистер Як закинул руку ему на плечи, повел к двери. Бармен окликнул, но негромко, — Senor… se olvida…[292] Он поднял свежую однопесетовую купюру, и в ответ мистер Як махнул свободной рукой в расточительном жесте.

Скопления огней выделялись на горных отрогах, как огни портов, загнанных морем на склон, поскольку еще было достаточно светло, чтобы голое плато тянулось прочь равномерно голубым под дымкой. Они зашли за город и, пока поднимались по каменным улицам, шоки сознания и соответственного отвращения пробегали по фигуре, которая поддерживалась мистером Яком и отстранилась от него, чтобы потом навалиться тяжелее. Тем временем мистер Як говорил. Он объяснил пурпурно-желтый шнурок на своем блестящем воротнике и долг, заржавевший за святым Антонием. Он сказал, что полностью исповедался, но на румынском, чтобы старый раrrосо, не понимая ни слова, дал ему легкое наказание, — не то что в Риме, в соборе Святого Петра могут исповедать на полудюжине языков, там тебя в кулаке держат. Он сказал, что жертвовал церкви три процента своих денег, — на богоугодные дела, как говорится, понимаешь? И сказал, что раrrосо очень старый, — убедить его не составит особого труда, у меня уже есть идейки, понимаешь?., потому что я уже подкинул ему идейку, которую почерпнул из священных таинств, понимаешь? Но одного человека мне надо опасаться, нам надо опасаться, я встретил его там в последнюю минуту… и, пока они плелись к усеянной камнями дороге за городом, мистер Як описал сеньора Эрмосо Эрмосо, который — со всех сторон чуть ли не праведник, понимаешь? Потому что им достается собственный святой покровитель, и он ведет себя так, будто сам все устроил, а он даже не священник, никто, владеет каким-то аптечным магазином, и это одна из причин нам его остерегаться, понимаешь? И он говорит по-английски, так что все мне рассказал о святом