Распознавания - Уильям Гэддис

— Так…

— Слушай, тебе самому не хочется курить эту дрянь, понимаешь? От нее несет, вся комната провоняет, как городская помойка. На треть картофельные очистки, этот табак… Понимаешь? Слушай, тебе самому захочется помыться и побриться.

— Но мне не хочется.

— Хочется-хочется. Брось… а чего тебе хочется?

— Ничего.

— Нельзя делать ничего. Понимаешь? Нас ждет работа. Понимаешь? Все это… Все это… Пятнистый, прожженный сигаретами халат слетает в завихрении: шея мистера Яка довольно длинная, торчит из рубашки с тонким воротником, поймана, задушена с достоинством школьного старосты, плексигласом, завязана и стянута залогом святого Антония, заложник святого Антония затягивает его на горле потуже. — Воду — в вино, и вино — в воду, кровь сгущается и становится камнем, и все это для старого раrrосо, понимаешь? Убедить его продать нам ту… продать нам штуку для мумии. Ничего? Ты не хочешь делать ничего? Так и попадают в неприятности. В неприятности попадают через ничегонеделанье.

— Dies irae, dies ilia, solvet saeclum in favilla…{470} Ответь, здесь это пели?

— Где?

— Служба, ты сказал, что заказал заупокойную службу. Это иногда поют, в заупокойной, размахивая кадилом, чтобы убить запах живых. Слушай, что за блондинку я встретил в коридоре?

Тишина поддастся стуку падающего на пол пепла «Идеала». На стене со своего прочного балкона взирает андалузская дева, в гитарном объятии через его плечо, кокетничая с хозяином комнаты, который неприкрыто презирает ее при встрече взглядов, отвернувшись так, словно его дернули за поводок на шее. — Как ты и сказал, блондинка. Забудь ее.

— Но я ее еще даже не знаю.

— Тем проще. Не стоит связываться с этой броской штучкой. Понимаешь?

Где-то пробили часы. — Понимаешь? повторил мистер Як, делая шаг к углу потемнее, с опущенной головой, торчащим подбородком, и поискал глазами там, где поднимался дым, будто человек, который глядит на кучу отбросов, находя невзрачный галстук, поношенный и брошенный в золе, какие-то тряпки, две туфли, которые больше не подойдут никому, все же стал искать дальше, и тут его глаза нашли огонь. — Ты здесь для того, чтобы связаться с какой-то блондинкой, которая снимет бриллианты прямо у тебя с пальца? Тогда зачем ты здесь?

— Зачем я здесь? Я здесь потому, что я больше нигде. Теперь, так…

— Теперь слушай, ты и я… Подожди! Что ты делаешь? Тебе не захочется открывать тут окна…

И все-таки окна в пол распахиваются, и звуки Альфонсо-дель-Гато поднялись к ним, нарастая до припева Francisco alegre…{471} оле!

— Не стоит связываться с этой броской штучкой по соседству, повторил мистер Як, обращаясь к спине Стефана, у окон. — Понимаешь?

И все-таки, когда все остальные уже пообедали чесночным супом, простым косидо, дохлой рыбой и апельсином, и голубого ангорского свитера в маленькой столовой обычно не видать, мистер Як, проскользнув между дверями, закрывающими полуденный сон, заглянул в столовую и увидел там за столом своего друга, наискосок от голубого пушка. Она кусала его большой палец.

Упрек переполнил мистера Яка раньше, чем он опомнился, и он чуть не оступился; но еще будет время для всех слов выговора, предостережения и порицания: теперь впереди ждала работа, и к ней он поспешил, чувствуя холод и постарев.

Что до Марги, она была человеком тактичным: на Калле Вентура-де-ла-Вега имелся дом, где — вверх по лестнице — темная комната предоставляла лишь один предмет мебели свыше необходимого — зеркало, вдоль всей кровати, которое в тот день отражало с фертильным пылом, ничуть не преуменьшенным повтором вольностей, предпринятых с каждой естественной частью Марги, кроме прически, хотя та, конечно, была венцом искусства, и ее следующую из этого хрупкость хватало причин защищать: лишь на спуске от обнаженного и утонченного лба ремонтантные силы природы доказывали, что, как писал поэт, женская природная сущность сродни искусству{472}.

— Я вас видел… сказал тем вечером мистер Як, стоя в пятнистом халате, со своей прической в руках, с усталым видом. У него был тяжелый день: одной рукой залучать старого раrrосо, второй — отбиваться от назойливого сеньора Эрмосо Эрмосо. Но в нем проявлялась не только дневная усталость. Стоило снять черную шевелюру, как его плечи придавливал увесистый десяток лет, и теперь в его глазах, словно очередной день применения истощил их огонь, виднелась тусклость, которую, кабы не нетерпеливый призыв в голосе, можно было бы принять за разочарование. — Послушай, нам… нас ждет работа, и ты, такое поведение, будто отрезать нос назло лицу, сказал он. — Ты не лодырь.

— …

— Стефан.

— Что?

— Нет, я… я просто так сказал, просто так называю, чтобы ты привык. Мистер Як устало опустил глаза — на половицы, чья несовпадающая длина приводила к шаткому паркету.

Если оранжевая ткань плаща и замещалась с такой легкостью в памяти его же леопардовым воротником, то уже оба быстро пропали из внимания и памяти, когда плащ раскрылся и под ним не оказывалось ничего, кроме Марги, поскольку она его носила как robe de chambre[300] или, вернее, de couloir[301] в тот поход в последнюю минуту из ее номера в туалет, причем, как и во всех своих появлениях в свете, с приличиями, много увеличивавшими ее своеволие в уединении. В комнате Марги, не считая гардероба на другом конце комнаты с чем-то пропорций трюмо, которое бы требовало обременительных, если не противоестественных усилий для его полного использования, не было зеркала, чтобы подтвердить одному органу чувств то, что делали возможным четыре других, никакого подтверждения для этого самого непосредственного восприятия, самого применяемого, самого доверенного, самого доверчивого, ничего, кроме ее губ слишком близко, приоткрытых, зубы кусают тишину, а глаза требуют взаимности в закрытии.

— Я вас слышал… сказал на следующий день мистер Як. — Я вас там слышал прошлой ночью. А теперь посмотри на себя, посмотри на свои глаза, подхватил французскую инфлюэнцу, как все вокруг, из-за которой надо ложиться в постель и заботиться о себе, понимаешь? Потому что через пару дней мы собираемся ехать за той штукой, для мумии, понимаешь?

Если она и слышала, как сердце бьется в темноте, или чувствовала, как оно сотрясает все тело в се объятьях, как каждый удар разрывал голову в ее руках, и челюсть то цепенела, то содрогалась от глотков отдуха, и стук сердца все слабее гнал убывавший поток, чтобы удержать ту жизнь, которую она вытягивала, то никак не показывала своего знания в темноте, в первый раз, второй, третий,