Распознавания - Уильям Гэддис

До вокзала они дошли молча. На пустой платформе мистер Як передернулся, глядя на небо. — Только посмотри, какая луна, сказал он, съежившись и сунув руки глубоко в карманы.

— Да…

— Что? После паузы мистер Як пробормотал, — Здесь она кажется такой низкой, правда ведь… Потом снова передернулся и оглянулся через плечо туда, где тусклое свечение висело над табличкой Urinarios[295]. — Эй, Стефан? Мне надо отойти туда на минутку, сказал он. — Стефан?

— Ах да, ты знаешь?., ее даже могут свести чары…

— Что?

— С небес?

Мистер Як подождал, в полуобороте, потом его плечи чуть расслабились, и он произнес, — Я забыл тебе сказать, эй?.. Я заказал службу по твоей матери, сегодня в той церкви. Он подождал еще, покачиваясь со стиснутыми коленями. — Понимаешь? добавил он. Но с его места казалось, будто одинокая фигура, отойдя от пустой платформы, пытается стряхнуть с рукава полосу лунного света, и мистер Як повернулся и двинулся туда, куда собирался. Когда он прибыл и встал, занятый, уставившись над собой в небо, тишина страны — та тишина, что не даст уснуть, уняться городским ушам, — вынудила его заговорить вслух, словно чтоб услышать сказанное подтвержденным. — Этот бедолага, он же чокнутый, как орел… Потом он шмыгнул, склонил голову набок и как будто услышал колотящийся внутри нее шум органа. Но всюду стояла тишина, и с того солнечного дня La Tani больше никогда не слышалась на этих улицах.

Андалузская дева смотрела с балкона, на следующее утро, из-за ухажера, на сцену немалого оживления. Воздух насытили запахи, бормотания и изредка клубы дыма, пока мистер Як возился среди замешательства газет, настолько погруженный в работу, что чуть не выронил стеклянные пробирки из обеих рук, когда в дверь постучал dueno.

— Su amigo, senor[296]… Dueno отступил, чтобы представить задрипанную фигуру в коридоре за ним, и мистер Як, успев отставить пробирки и кривовато натянуть черную шевелюру, отступил на шаг и сказал, — Заходи, Стефан. Заходи. Садись… вот, дай-ка это подвину… вот. Садись. Теперь смотри. Смотри сюда. И он снова схватился за пробирки. Начал наливать чистую жидкость из одной во вроде бы пустую другую, но в его один сверкающий глаз попал волос. Он нетерпеливо вскинул руку, сорвал черную шевелюру и запустил через всю комнату на стол бюро. Затем его рука рефлекторно вернулась к лицу и с силой дернула усы. Он вскрикнул и чуть не обронил пробирки, но быстро восстановил свою цель. — Смотри… Бесцветная жидкость налилась в пустую пробирку, где стала ярко-красной. — Ну, что думаешь?

— Это все очень хорошо, но ответь…

— Подожди. Смотри… Красную жидкость он налил в другую пробирку, и она снова стала бесцветной.

— Просто ответь…

— Воду в вину, вино в воду. Могу и в молоко превратить. Добавим щепотку бисульфата натрия…

— Можешь просто ответить…

— А вот еще. Это даже лучше. Воду в кровь, кровь — в твердое вещество. Помнишь чудо в Больсене? Смотри. Растворить щепотку сульфата алюминия, пару капель фенолфталеина, а теперь… смотри. Силикат натрия. Смотри. Понимаешь? Только глянь, кровь. Смотри. Видишь ее? Видишь, как сгущается?

— Да, да, но…

— Что скажешь?

— Я только хочу знать…

— Я и огонь могу есть, если надо. Мистер Як ускакал в газетной буре проверить, как на раковине сушатся комки промокашки. Видишь? сказал он, поднимая один. — Просто поджигаешь и заворачиваешь в хлопок. А потом — вуф!

— Если ты просто…

— By у уф! Искры повсюду. Эй? Глаза мистера Яка жадно светили через всю комнату, в ожидании какой-то поддержки его энтузиазма. Но гость просто таращился на него. — Эй, Стефан? Что случилось?

— Ты можешь просто ответить, где я? и как сюда попал?

— Где мы? Мыв Мадриде, где же еще нам быть. Это pension, где я живу, я снял тут тебе номер вчера ночью. Ты вчера ночью надрался, тебе потом самому не захочется столько пить. Я дал твой паспорт dueno, ему нужно показать паспорт в полицейском отделении, понимаешь? Я сказал, что ты мой друг из Швейцарии, утомленный дорогой, вот почему ты не можешь идти, сказал я, понимаешь? Теперь все в порядке, ты как у Христа за пазухой. Стефан.

В дверь раздался легкий стук. Мистер Як подхватил свои волосы и надел. От возбуждения к его лицу прилила краска, и, пусть это был не румянец юности, этим утром он все же выглядел моложе, способным почти на что угодно.

— Задом наперед.

— Что?

— Волосы. Ты надел волосы задом наперед, сказал его гость, сложившись в углу среди газет, с тоном, отражавшим выражение его глаз — терпеливого, но опасливого любопытства. Он вытянул желтую сигарету из зелено-черной бумажки «Идеал ес».

— Ой! Ой! Ой! Мистер Як развернул шевелюру кругом и приоткрыл дверь на краешек глаза.

— Senor Asche?[297] сказал dueno из темного прохода. Мистер Як начал бешено манить рукой за дверью. Гость уставился на него. — Su pasaporte[298]… Наконец мистер Як потянулся в щель, чтобы выхватить швейцарский паспорт с — Gracias[299], пробормотав его в сторону dueno, после чего закрыл и запер дверь на засов. — Senor Asche, это у нас ты, сказал он, проходя по комнате. — Я хотел, чтобы ты забрал сам, свой паспорт. Стефан Аш. Понимаешь? Он протянул швейцарский паспорт за газетную баррикаду. — Вот, Стефан. Как я и говорил, понимаешь? У Христа за пазухой. Посмотри на фотографию, давай. В точности ты, точно как я и сказал, квадратное лицо, сморщенное у глаз, понимаешь? Теперь тебе бы малость помыться и побриться. И он снова умчался через комнату, к зеркалу над раковиной, где его взгляд зацепился за комки промокашки на просушке. — Хочешь посмотреть, как я ем огонь? выпалил он, осклабившись в стекло на отражение человека за спиной. Отражение Стефана Аша не двигалось. Там не двигалось ничего, только мягко поднимался из-за газетного беспорядка дым, бесхозный хвост огня, тлеющего в куче мусора, где ничто не сохраняет оригинальную форму, или цель, средь сломанных запчастей и проржавевших останков полезных предметов, уже неопознаваемых, неотличимых от других осколков прошлого, форм и острых углов любопытного замысла и уникального предназначения, чахнущих без пламени под сором новостей, которые уже не новости, страницы слов, рваные ветром, сырые от дождя, слов, сохраняющих отдельность, натянутых в нитках до треска, без единой цели, кроме самих слов, и ничто не движется кроме дыма, растущего от двух горящих угольков.

— Стефан! выпаливает