Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

Вызову ли я сегодня вечером смех? Размалеванный, так легко вызывал его. И ведь кривлялся как попало. Неужели не рассмешу сейчас, когда позади длинная зима неустанных репетиций, когда в каждую репризу, помимо огромного труда, вложил душу. И внешне ведь смешной. Еще бы, я в маске Чаплина… Далекий заокеанский чародей, как много он поработал за тех, кто его копирует!

Вечером, перед началом представления, все участники толкались за кулисами и усиленно бодрились. Каждая, даже нескладная шутка вызывала неестественный, чересчур громкий смех. И чем громче был смех, тем яснее становилось, что смеющимся сейчас не до смеха.

Я почему-то обрел уверенность и спокойствие. Опять же спасибо заокеанскому чародею: стоило мне влезть в костюм Чаплина — волнения как не бывало. Бойко семенил я походкой «маленького бродяги» и насмешливо посматривал на дрожавших товарищей.

Программу открывала Аля Воронкова своим номером «вольтиж на лошади». Какой почет! Почет почетом, но и ответственность. Алька — визитная карточка нашей программы — просто обязана была создать в зрительном зале отличное настроение. Тогда остальным будет легче. Уж слишком много мы на себя взяли.

Вот и третий звонок. Из гардеробной вышел инспектор манежа. На нем отлично сшитый фрак. И вообще это солидный строгий дядя, присланный Центральным управлением.

Инспектор поправил белоснежные манжеты, сделал знак рукой Воронковой и пошел объявлять ее выступление. Кто-то подсадил Альку на лошадь. За кулисами все замерли. Слышно было, как затих зал, как инспектор торжественно объявил Алькин выход. Грянул оркестр.

Алька пригнулась и вонзила пятки, словно шпоры, в бока лошади. Лошадь взвилась на дыбы и рванулась в манеж. Алька дико кричала и гикала на ходу, словно шла в атаку, глаза ее адски сверкали, золотистый поток волос развевался сзади, как знамя. Зал взорвался аплодисментами. С большим подъемом, отчаянно выполняла Алька свой вольтиж. Все ее выступление сопровождалось овацией. Пять раз выбегала она кланяться.

За кулисами все поздравляли ее, целовали. Я спешил на выход и все же не удержался, хлопнул Альку по плечу:

— Молодец, Алька, не подвела!

Она вздрогнула и быстро повернулась ко мне. Глаза ее засветились какой-то странной улыбкой:

— Ну спасибо… барашек…

Я дернулся в сторону. Опять барашек! Нет, надо будет серьезно с ней поговорить…

На дальнейшее возмущение не было времени. Моя первая пауза. Стремительно выскочил я в манеж и приподнял котелок. Радостный гул с хохотом и вскриками полетел по залу. Зал, словно огромная цветочная клумба, вдруг расцвел улыбками. И сразу меня обуяла необыкновенная самоуверенность. Нахально глядел я в глаза зрителям: сейчас вы будете смеяться, уважаемые граждане!

Будто нечаянно зацепился ногой за какую-то щепку, упал, перекатился через голову и поднялся, как ванька-встанька. И вот он, раскатистый смех уважаемых граждан. Подбросил носком ботинка свалившийся с головы котелок и поймал его обратно на голову. Опять смех. Оседлал тросточку, стал пародировать выступление наездницы. Зал хохотал. Мой уход сопровождался пушечными аплодисментами.

Теперь все бросились ко мне, поздравляли, пожимали руки, обнимали.

— Ну как, доволен? — раздался сбоку голос Зайкова.

— Ты слышал? — не удержался я от хвастовства. — Очередь за тобой, Коляй…

Зайков промолчал. Я-то в курсе его переживаний. Колька боялся. Несмотря на фанатическое упорство в репетициях, не мог он похвастаться сильными трюками. Все надежды возлагал на обыгровки, на свою комическую роль. А тут еще забота о внешнем виде. Хотелось быть смешным, но и не похожим на размалеванную обезьяну.

Перебрал всех популярных кинокомиков и решил скопировать Гарольда Ллойда, его внешность. Да какая там внешность: светлый дачный костюмчик из прокатных мастерских, шляпа канотье и роговые очки — вот и все дела! Оказалось, на Гарольда Зайков нисколько не похож, но роговые очки ему шли. Получился симпатичный чудак, рассеянный на вид. За этот вид он и ухватился. На репетициях все время на что-нибудь натыкался, куда-то проваливался. Студенты смеялись. А как зрители?

— Не дрейфь, Коляй, — обнял я друга, — все будет в порядке.

— Тебе-то хорошо, — вздохнул Колька, — ты-то уже в порядке.

Я и сам так думал и с нетерпением рвался ко второй паузе.

Вот наконец закончили свой номер и появились за кулисами першевики, выступавшие под неизбежным «иностранным» псевдонимом: «два — Степанколь — два».

Мой второй выход. Я не шел, я летел в манеж. И снова восторженный гул зрительного зала. Порядок!

Я в центре ковра. На лбу стоит под балансом тросточка. Бросок — котелок взлетел и уселся на верхнем конце тросточки. Конечно, смех, аплодисменты. Униформисты стали снимать ковер, они готовили манеж для выступления жокеев. Пришлось прервать репризу.

Ковер унесли. Теперь я на опилках. Тросточка на лбу, котелок на тросточке, медленно сажусь. И вдруг подумал: ведь надо будет лечь, перевернуться… Это в опилках-то? Хорош я буду…

Моментально выпрямился, потерял баланс… всё на земле! Чтобы хоть как-то спасти положение, подцепил котелок носком ботинка и кинул его на голову. Не попал… Зато опилки залепили мне все лицо. Наподдал несчастный котелок в сторону униформистов и ушел с манежа, не скрывая злости. За спиной несся гул разочарования.

— Могли бы подождать с ковром, — испепелил я взглядом инспектора манежа.

Тот снисходительно улыбнулся:

— Молодой человек, коверный существует для того, чтобы скрашивать паузы, а не растягивать.

Прописная истина! Но с каким удовольствием он ее изрек. Ясно, чтобы унизить новичка. Это же старый волк. Вот так-то они, старики, относятся к молодежи!

Раздраженно мотался я за кулисами и подыскивал самые едкие выражения, которые мог бы в свою очередь бросить инспектору.

А жокеи уже закончили выступление. И снова я на манеже. Восторженного гула что-то не слышно. Зрители смотрели на меня выжидающе. Ничего, сейчас я верну их расположение.

Решил пустить в ход свою лучшую репризу со стулом. Установил стул в центре манежа. А униформисты тут как тут. Размахивали вокруг меня граблями и чуть не накрыли ковром. Реприза смята. Ушел с манежа взбешенный, при гробовом молчании зрительного зала.

— Имейте в виду, — неприлично громко крикнул инспектору в лицо, — если униформисты еще хоть раз помешают мне, больше не выйду на манеж!

Инспектор пристально посмотрел мне в глаза и мягко сказал:

— Напрасно. Постарайтесь приспособиться.

Возмутительный, издевательский совет! Что же получается? Всем артистам почет и уважение, для них униформисты стелют ковер, выносят реквизит, а я должен приспосабливаться к униформистам? Нет уж, пусть они ко мне приспосабливаются. Что