Распознавания - Уильям Томас Гэддис

за словами, что выскакивали еще восторженней при изумленном приближении мистера Яка. У пришельца был ремень, чтобы связывать рукоятки чемоданов, и им он взмахнул в воздухе, подначенный, и по-прежнему держался на уважительном расстоянии из-за окоченелой сдержанности фигуры, которой что-то излагал.

Превозмогая угрозу взмаха, мистер Як встал между ними, положил добросовестно защищающую — и поправляющую — руку на плечи под шалью и почти из последних сил обернулся к своему противнику, который, далеко не устрашенный, вознесся к новым высотам шума из-за этого удвоения аудитории и не замолкал, пока не задохнулся. Выяснилось, что Senorito[333], расположивший его здесь, перед своим уходом велел, если кто-нибудь подойдет, говорить с ней, — la vieja…[334] и он указал ремнем для багажа на немую фигуру в шали. А сам Senorito ушел? — Si Senor. Куда ушел? — Yo no se, Senor, уо, mira Usted…[335] Снова поднялась буря жестов, провозглашающая победоносно абсолютный отказ от ответственности за чужие превратности; и только со временем и неким трудом мистер Як узнал, что полиция кого-то разыскивает, — Un extran-jero, entiende, un norteamericano, sabe Usted…[336] — Per ché?[337] — Claro, mira Usted, un norteamericano…[338] — Por que?…[339] …требовал мистер Як, вцепившись в плечо, которое он поддерживал, бормоча, — Почему?., что?., за убийство? — Claro que si, Senor, un falsificador, mentiende? Un norteamericano, sabe Usted, un falsificador…[340]

— Falsi-ficador… пробормотал, повторяя, мистер Як, — но…

— Si Senor, mira Usted…

Выяснилось, что Senorito задал тот же вопрос и сбежал, как только получил тот же ответ, оставив этого mozo…[341], чтобы беседовать с ней, — con la vieja…[342] на что mozo, по всей видимости, согласился, задумавшись о Senorito и его внезапном бегстве не больше, чем ему приходило в голову задать вопрос Senor, которого он обслуживал в данный момент, так уж привык он к преходящим вознаграждениям слепой преданности и к жизни, державшейся на слепой вере во врожденную порочность человеческой натуры. И теперь он стоял, комкая первую пятипесетовую купюру, увиденную за долгое время, в глубины единственной целой части своих штанов, одновременно протягивая другую руку за еще одной, щерясь мистеру Яку с таким лицом, которое могло бы искупить лишь наследие веков невежества, ибо в нем хватало лукавости, чтобы править империей.

На улице было как в ночь на исходе года, воздух нес зябкость в легкой мороси, когда mozo поместил пожилую чету в таксомотор, выглядевший старше их трех и заодно водителя вместе взятых, «рено» с уголь ной печкой, редкие неоскверненные поверхности которого еще могли бы утверждать, в сильном дневном свете, что когда-то были красными Надрываясь и содрогаясь, сей бесстрашный экипаж миновал мокрые дворцовые сады и сам дворец, набрал скорость и промчался мимо Oпeры к центру столицы — той многоэтажной арене Пуэрта-дель-Соль, не когда — городским вратам, открывавшимся на восходящее солнце.

Наперекор усталости мистер Як сумел ввести свою гостью в Pension Las Cenizas незамеченной, по темным коридорам и в свой номер, который запер и поспешил постучаться в дверь по соседству, хотя уже по оконцу из матового стекла видел, что внутри темно. После десяти он пошел в столовую, окунул два раза ложку в чесночный суп, остерегаясь, как всегда, плавающих там сырых кусочков черствого хлеба, хоть мог бы и не утруждаться, потому что не ел суп, а просто смотрел на него, пока тот не унесли и взамен не появились четыре дохлых рыбины, сжимавшие хвосты в обугленных пастях, и он лишь вилкой сломал одной искривленный хребет. Его соседка возилась с салфеткой, или крестилась, это трудно было понять, и он отвернулся, мгновение спустя украдкой перекрестившись сам, потому что забыл, когда садился, впервые, сколько себя помнил. И тогда вошел новый гость, неуверенно огляделся, его усадили на пустое место напротив. Это был коренастый человек, и он наполнил миску чесночным супом, чья тонкая поверхность отражалась в каплях рыжего цвета, и немедленно принялся есть. Мистер Як поднял взгляд, налево, где зеркало серванта так часто отражало бурное благолепие светлых волос и голубого ангорского свитера, что сейчас до того опустело, будто больше не могло удержать ничего иного. Затем его глаза опустились к кормящей матери, вдвое младше его, и он уставился на ее полную грудь. Мужчина напротив доел суп, откинулся на спинку, и звуки изнутри него, будто от обиженных голубей в духовке, привлекли мистера Яка, и он вскочил на ноги. Не повторяя обычных приличий оставшимся позади едокам, он поспешил прочь, по зябким коридорам, мимо своей двери, к темным деревянным панелям дальше, и открыл ту самую дверь без стука и потянулся над собой, пока не поймал шнурок света.

Светила не яркая голая лампочка, к которой он привык в своем номере, а притушенная прозрачной этикеткой от коньяка. На гардеробе рос маленький лес бутылок, прозрачно зеленых от пустоты. Длинное зеркало бесконечно отражало зеркало поменьше, висевшее напротив, на умывальнике с одним краном, где стоял стакан, изъеденный недопитым коньяком, чей запах висел в комнате, поднимался к лепным гипсовым венкам вдоль всего высокого белого потолка. А над посеребренной кроватью (— натуральная постель из борделя, назвал ее как-то раз мистер Як) андалузская дева кокетничала над улицей и плечом в гитарных объятьях, вися широко поперек светлого вертикального прямоугольника, где ей уступил место Jesus del Gran Poder. Затем заметив холодную батарею, мистер Як вспомнил, что хотел попросить dueno поставить здесь жаровню. Он сошел с ковра — серо-голубого и оранжевого, отмерявшегося в ярдах, на половицах разной длины, — к плетеному столику, где был придвинут плетеный стул с красно-черной подушкой в индийском стиле, перед ним — пустая кофейная чашка и горбушка хлеба, и, когда он наступил, его нога на чем-то скользнула, и он наклонился поднять гильзу 32 калибра. Она лежала в ладони, вырезанная для самозарядного пистолета, и он взвесил ее с недоумением на лице, с выражением, которое сфыркнул с лица, убрав гильзу в карман и вернувшись к столу. У горбушки лежало полстраницы, вырванной из Vida es Sueno{476}Кальдерона, причем вырванной точно вдоль строчки, «El delito mayor del hombre es haber nacido…» и это он тоже словно взвесил в руке, прежде чем отложить обратно к горбушке и смятой однопесетовой купюре на плетеном столике, замерев, словно что-то услышал, тот голос, и — Ах да, точно? величайший грех человека, родиться? хехехехе… и потом тот ломаный смех. — Нет, потому что предстоит сделать больше, больше работы, больше работы, если