Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Я будто еду на этой штуковине всю жизнь.

— Да, да точно, точно, знаешь? Как будто… как будто в море. Кто-то сказал, что выйти в море — лучшая замена самоубийству{475}. Да что там, в этой стране… в этой стране…

— Самоубийству?..

— Слушай, а если нас поймают?

— С этим? Мистер Як пожал плечами. Он уже восстановил самообладание

— Нет, я имею в виду… за то, что тебя… за то, что нас… разыскивают.

Мистер Як быстро вскинул взгляд, чтобы увидеть, как он отворачивается обратно к окну. — А что случилось, теперь стало страшно? сказал он и переспросил, — За что разыскивают?

— Да, я… да. Мне страшно.

— Иногда мне кажется, что надо было ехать в Бразилию. Но в том и штука, в таком месте, в Бразилии, все слишком новое, а что хочется, так это ехать на родину места, куда, может, стоило поехать… Его голос затих. Он уже восстановил самообладание, но выглядел усталым, и старше, снова ерзая на подушке, со слегка перекошенными на лбу волосами, неопределенно уставившись прямо перед собой и от тряски поезда продолжая задумчиво кивать. — Но сейчас едешь в одно место, а потом — в какое-нибудь там другое… Теперь и его интонация стала неопределенной, когда он вернул внимание к отражению в стекле.

— Все плыть, плыть, как Летучий Голландец. Да что там Боже правый, в этой стране…

— Кто?

— Герр фон Фалькенберг, плыл без рулевого вокруг Северного полюса, обреченный никогда не причалить, пока играл с дьяволом в кости на свою душу.

Вдруг они оказались лицом к лицу, и мистер Як обнаружил, что рука с двумя бриллиантами сжимает его запястье. Глаза, в которые он уставился, горели зеленым, лицо узлилось еще больше, чем в тот первый день, когда он видел его замешательство на кладбище, а голос еще сильнее напрягся от отчаяния. — Да что там, в этой стране можно… просто плыть и плыть, никогда не выходя за ее границы, это не страна, куда путешествуют, это страна, через которую бегут, от места к месту, от порта к порту, как жизнь матроса, где один пункт назначения не отличается от другого и любое путешествие такое же, как до него, потому что все пункты назначения — только очередное место для нового начала. В этой стране, никогда не покидая Испанию, целая одиссея в ее границах, целая одиссея без Улисса. Слушай…

— Ты… и вообще, перебил мистер Як, пытаясь оторваться от прикованных к нему глаз и даже отстраниться от хватки руки, которую он искал так часто, — и вообще, в земле нельзя утонуть.

— Нельзя! Что ж это… это что-то похожее. Это как утонуть, это отчаяние, это… быть окутанным пустотой.

Хватка на запястье мистера Яка трепетала от напряжения, как и глаза, и все лицо, словно дожидаясь от него какого-то ответа. Мистер Як вырвался из-под власти глаз, опустив взгляд на ладонь, на бриллианты, поблескивающие над плоскими коленями, которые их разделяли. — Что тебе, может, хотелось бы сделать, начал он, — так это как бы уйти на время в монастырь, необязательно становиться монахом, будешь там как бы гостем, ты… он запнулся, уставившись на руку, на два бриллианта, — ты…

— Хочешь?

— Что?

— Это кольцо, это кольцо с бриллиантами? Оно твое. Теперь оно твое, если хочешь.

Мистер Як вырвал свою руку и чуть не потерял равновесие. Мгновение он выглядел беспомощным, а потом сумел сказать, — Нет, нет я… я никогда его от тебя не хотел… Он отвернулся от ладони, посмотрел по сторонам, прежде чем его взгляд остановился на вытянутых между ними ногах, где снова спала шаль, и он наклонился запахнуть ее. — Теперь можно приступать к работе, сказал он от  трясущегося пола, — а тогда, когда есть работа, все остальное… Он пытался завязать углом концы шали, но они все распадались. Слышал, как его голос продолжает с интонацией другого, — И тогда вся любовь, которую ты копил всю жизнь, к работе слушай… Его руки тряслись, и концы шали не сходились на узле — У тебя есть нож, чтобы я просто тут отрезал и связал? И он все еще не поднимал взгляд, зная, что фигура твердо стоит над ним на зыбком полу, а квадратная рука держит перед ним карманный нож. Он потянулся к нему, одновременно поднимая взгляд. — Слушай, сказал он, — слушай, ты… правда убил?., правда кого-то убил?

Поезд вздрогнул, и он потерял равновесие на полу. — Берегись! Береги ее!

Они прибыли в Мадрид.

На железнодорожном вокзале им бы не хотелось, по словам мистера Яка, который передвигался и бормотал, как говорящий сам с собой старик, куда-то торопиться и вести себя подозрительно, делая вид, будто им легко с их подопечной, — потому что если люди подумают, что тебе сложно, они тебя не потревожат, они отворачиваются в другую сторону. Но только не здесь, добавил он, раздраженно, окидывая взглядом вокзал. — В Нью-Йорке с этим получше, здесь кто-нибудь нет-нет да поможет, это потому, что здесь привыкли к старикам, в Нью-Йорке делают вид, что никогда о них и не слышали… и он еще какое-то время бубнил, в такт со своими шаркающими шагами, пока его слова не стали неразличимы.

Рядом с камерой хранения они остановились, и мистер Як сказал, — Жди здесь, я вызову такси. Не можем же мы тащить это через весь город. Пока он говорил, его глаза бегали, и тогда он пробормотал, — Столько копов, столько Guardia Civil… и поспешил прочь.

На обратном пути он уже спешил больше, его взгляд метался от одной черной треуголки из лакированной кожи к другой, пока мистер Як уклонялся от Guardia Civil. Он даже так торопился, что проскочил траурную пару у стены рядом с камерой хранения. Спустя миг он вернулся с еще более загнанным видом, посмотрел на них, прочь, и прирос к месту. Медленно повернул голову, чтобы увидеть терпеливую фигуру в шали там же, где ее оставил, но теперь ее обслуживало, на почтительном расстоянии, существо ненамного выше, с виду — ненамного моложе, и, несмотря на активность, в состоянии плачевней. Нумерованный металлический жетон на его грязной фуражке сиял, как диадема на помятой макушке этого мученика неухоженности, и показывал, что он — один из той злодейской орды, которая за номинальную плату не пожалеет сил, чтобы сделать первые мгновения путешественника в столицах точным предощущением худших возможностей беспомощности, сконфуженности, несчастья, гнева, кощунства и острой ненависти, что могут ждать впереди. Промелькнул единственный зуб и сбежал из вида среди грязного поля щетины на подбородке, стремясь