Распознавания - Уильям Томас Гэддис

пока он не оставил надежды и не уехал. Потом остается только не лезть ему под руку, пока все не будет готово. Понимаешь? Потом мы… Ты меня слушаешь? Мистер Як наклонился и постучал по дальнему от него колену.

— Что случилось?

— Ты меня слушаешь? Что случилось?

— Ничего, я… Ничего.

— Ничего? Ты…

— Ничего. Просто задумался.

— Что?

— Ничего.

Мистер Як фыркнул, побарабанил пальцами себя по колену. Потом резко повернулся, и его шея выстрелила из плексигласового воротника. — Слушай, сказал он, — такое ощущение, что я тут наедине с этой… с этим. Он толкнул локтем фигуру рядом. Лицо за ней не повернулось от окна. Понимаешь? Так что…

— И что ты от меня хочешь? Встать и сплясать?

— Нет. Мистера Яка раздражала расплывчатость его интонации. — Но мы…

— Что-нибудь спеть? Una у una dos, dos у dos son très…

— Слушай, мы…

— No sale la cuenta… Porque falca un churumbel. Что такое churumbel?

— Это цыганское слово, ответил мистер Як, все еще с раздражением в голосе, обращаясь к затылку своего друга. — Счет не сходится, потому что не хватает ребенка. Это значит «ребенок». Его тон был воинственным, но ему лучше было ответить, чем вообще не говорить. — Понимаешь? добавил он, помолчал и подначил, — Понимаешь?

— Они не умирают зимой, пробормотал голос от отражения в стекле, державшем его на фоне черноты ночи.

— Что?

— Но когда листья появляются на деревьях, сказал мне бармен, тогда они умирают, quando vienen las hojas…

— Это туберкулез, тут сплошной туберкулез. Особенно у детей. Теперь слушай, когда приедем на станцию… Смотри! Смотри, что ты делаешь!.. Мистер Як наклонился так быстро, что чуть не упал с лавки. — Так бросаешь ей на ноги сигарету, да от нее только облако дыма останется. Понимаешь? Когда он выпрямился, сдув пепел, он продолжил, — От ныне нас ждет много работы, понимаешь? И теперь тебе надо успокоиться и стать… стать серьезнее, понимаешь? Вся твоя выпивка, все твои девчонки, тебе самому захочется про все это забыть, ты же не лодырь. Все это, продолжил он, без ответа, — это зря, это грешно, так жить.

— Да, знаю. Знаю…

— Что? Ты понимаешь, что я имею в виду? Грешно.

— Знаю.

— Понимаешь? И если продолжишь в том же духе…

— Но…

— Что?.. Понимаешь? Что тут хорошего.

— Но… это не ради самого греха… Боже правый… голос продолжал тускло, отрешенно, — сталкиваться с человеком за человеком… и потом… и лежать в темноте, спутавшись в мокрых простынях, и…

— Понимаешь? Вот что тут хорошего? строго спросил мистер Як, на миг наклонился и облокотился на хрупкое колено между ними раньше, чем заметил, но сразу выпрямился. — Всегда одно и то же, правильно же, так зачем тебя к этому тянет.

— Да, но… это не ради самого этого, не ради самого греха. Дело никогда не в самом чем-то, а всегда в возможности, что… Это перспектива греха манит… манит нас.

Мистер Як выпрямился из своей напряженной позы, в которой выглядывал из-за головы, пытаясь найти лицо хотя бы и в его отражении на фоне черной поверхности ночи. — Понимаешь? подтвердил он. — Через какое-то время это приедается, через какое-то время доходишь до того, что этим не удовлетворяешь ничего внутри. Доходишь до того, продолжил он, уставившись в дрожащий пол, — что как бы ни путался со всякими разными плохими вещами, они больше не вознаграждают, понимаешь? И тогда приходится как бы от них оторваться, поискать что-то большее. Понимаешь? Понимаешь, что я имею в виду? Он тревожно вглядывался в окно.

— Да но… если ты что-то делал… если ты что-то делал с людьми, и они… и не можешь искупить перед ними того… того, что ты сделал…

— Нет, не можешь! Не можешь!., не перед ними, но ты… если ты как бы согрешил против одного человека, восполни другому, это все, что остается, никогда не знаешь, когда ты… пока не придет время, когда сможешь восполнить другому. Как однажды я… та женщина, я…

Они замолчали, покачиваясь вместе, глядя в разных отрешенных направлениях прошлого.

— Что?

— Ничего.

— Какая женщина?

— Ты… Мистер Як вскинул голову, чтобы увидеть в стекле только лицо мистера Яка. — Мне надо ненадолго в мужской… Он запнулся о паузу на пороге двери. — Если кто-нибудь зайдет и сядет, тебе надо как бы поговорить с ней, понимаешь?.. Затем дверь задвинулась, и он оставил их вместе, упершись рукой в стенку коридора, как глубокий старик.

Почти сразу же в темноте снаружи показались огни, медленно двигаясь мимо окон, огни такие тусклые, что освещали будто только себя. Поезд встал.

— Ну я думала, город называется Уринариос, сказала, поднимаясь в него, высокая женщина, — это единственное слово, которое видно на станции. Она остановилась, пока ее муж открыл дверь купе, и они вошли. Сели бок о бок, и она уставилась на пару, сидящую бок о бок напротив. — Столько дыма, прошептала она мужу. Тот предложил ей сигарету. Поезд тронулся. — И если мы снова поедем в такой город, если это можно назвать городом, только чтобы посмотреть церковь или что там… Не понимаю, как ты съел хоть крошку на том обеде. И ты еще об этом пожалеешь, добавила она, пытаясь расположить ноги вокруг завернутых, вытянутых перед ней. Шип ее каблука задел край шали, и она охнула. В ответ мужчина напротив словно отчасти вернул давно утраченное сознание, причем с бешеным светом в глазах, метнувшись вниз, словно собирался схватить высокую женщину за ноги и стащить с подушки. Он очень деловито вернул концы шали, где были, а потом, закурив желтую сигарету лютого вида, затараторил фигуре в капюшоне рядом. — Dime Io, сказал он, — aunque no es… dime que eu me quieres, aunque no es…[332] Высокая женщина прочистила горло, аккуратно свела свои ноги вместе, выдавила чопорную улыбку лавке напротив и схватила мужа за руку. — Уйдем отсюда, прошептала она, — это… Она встала, надрывая свою улыбку, поддерживая ее, пока не поднялся муж, раздувая ее пристыженностью вежливости, шепча, когда дверь отодвинулась, — И Боже мой!., ты видел ее лицо? — Сифилис, ответил муж, — здесь сплошной сифилис, даже у детей, передается по наследству… закрывая дверь, и мистер Як, появившись в коридоре позади него, открыл ее и вошел.

— Кто это был? спросил он, усаживаясь и поправляя при этом на себе волосы.

— Я же говорил, люди… люди не погнушаются любых уловок, любых, чтобы доказать свое существование.

— Слушай, ты… Но мистер Як обнаружил, что опять говорит с плечами, и пожух снова.

— Боже правый, ну и запустение в том месте, на той станции, где мы остановились. Окно