Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Наконец единственные звуки были из концов пустого переулка внизу, где впотьмах навстречу друг другу приближались стучащие трос точки двух слепцов, они — и скребущая кромка карманного ножа, пока ведьма-луна, черная веяльщица{477}, поднималась в последней четверти.

IV

Солнце, знай оно сомненья,

Не светило б и мгновенья{478}.

Уильям Блейк

— Блаженная Мария пошла погулять…

Нос корабля поднялся из провала, завис и затем ухнул в следующую подошву волны. Все сотряслось.

— За рекой Иордан…

— Пожалуйста, не пой это, перебил Стэнли. — Хотя бы не здесь, не сейчас. Вцепившись в поручень, он неловко посмотрел через плечо туда, где отец Мартин мерил шагами палубу, повторяя выбранную часть своего требника. Она прекратила и молча глядела на море. Стэнли посмотрел на ее лицо, единственное (после отца Мартина, когда он увлекался такими надземными времяпрепровождениями, как занимающее его ныне) до сих пор сохранившее в путешествии хладнокровие.

А рейс оказался непростым: несколько раз Стэнли и сам чувствовал, как в глотке накапливается слюна, и пытался думать о чем-нибудь возвышенном и далеком, или хотя бы внетелесном; но звуки и признаки окружающих страданий обычно напоминали о его собственной имманентной перспективе, и сглатывалось с большим трудом. Как и сейчас. Позади него, за траекторией отца Мартина, на шезлонге тяжело пыхтела гора человеческих мытарств, вцепившись в маленькую и тикающую с равномерными интервалами машину. Это была женщина, которая уже несколько раз выдвигала капитану категорическое и благоразумное требование остановить корабль. Она была из паломников; а значит, твердо убеждена, что море волнуется специально для нее и ее спутников, которым она как-то раз не преминула сообщить, что во всем виноваты инфернальные руки, действующие в извилистых краях далеко внизу, дабы воспрепятствовать им на богоугодном пути, а в другой с той же готовностью обвиняла само Божество, кого это путешествие должно было умилостивить. В таком случае Он определенно вознамерился сделать эту поездку такой же достопамятно некомфортной, как у всех тех средневековых паломников, отбывавших из Венеции в самых плачевных условиях, что только можно было создать, и для их времен это говорит о многом. Прямо сейчас небо было голубым и сияюще чистым, дозволяя мгновение надежды, пока корабль не покачнулся и клокочущее море не поднялось у них перед глазами, которые паломница сразу закрыла и попыталась сосредоточиться на удачном клубке заблуждений о пункте назначения, которые умудрилась накопить за многие набожные годы. В конце концов, они же плыли не в Иерусалим, а высадившись, не рисковали быть побитыми камнями сарацинов или увидеть на продажу такие товары, как тела невинно убиенных младенцев. Как не мани ла их сейчас перспектива заполучить осколок Истинного Креста, шкатулку со слезами Девы Марии и даже обрезки ногтей с пальцев ног какого-нибудь почтенного клирика — все возможности, какими вовсю пользовались их давние предки: не это, а награда в виде индульгенций. Она — и канонизация маленькой испанской мученицы, чью репутацию ряд паломников и в первую очередь эта самая женщина не к месту старались возвысить, найдя ее руку за текущим злосчастьем.

Действительно, кое-кто на борту был подвержен менее организованным суевериям и соглашался, что эта беда правда может быть испытанием паломников, и оттого склонялся вести себя довольно грубо ко всем, кого так вольно включал в то число. Одним из них был швед. Облаченный в подобающую обертку, он лежал в каюте, сосал лимон и отмахивался от возражений. — Но, Анна, детка… — Нет, и не спорь со мной, это все отвратительные вульгарные паломники. — Но детка ты тоже едешь вступить в Церковь… — Ты отлично знаешь, зачем я еду, затем что я могу заполучить маленького Джионо, только усыновив его, и нужно быть католиком, иначе мне его не отдадут. — Не хочешь выйти и подышать свежим воздухом?., тебе сразу намного полегчает. — Не могу же я выйти в этом. Швед поднял подол из розового атласа. — Детка а зачем ты раздал все платья зайцам?..

А среди нижних эшелонов экипажа, тех, кого встречали за уборкой коридоров и гальюнов, появились бумажные шапочки о мятой позолоте и мутных расцветках — остатки выдохшегося карнавала на какой-то утраченной широте, перешучивания которого еще держались на запахах и пятнах под поверхностью.

— «Драмамина» больше нет? Высокая женщина подняла голову от подушки, увидев, как входит муж. Потом упала назад. — Бедная Хуки-лау, снова грызет ногти… прерывает психоанализ…

А на палубе от горы, громоздящейся с тяжелым дыханием на палубном шезлонге у переборки, через несколько неравномерные интервалы продолжалось тиканье. В ее руке почти целиком скрывалась Машина — «Записанный Розарий», с кнопкой под ее большим пальцем, чтобы нажимать каждый раз, когда она дойдет до «Славы»{479}, и стрелкой («Следите за Таинством!» говорила реклама), чтобы указывать следующую бусину для молитвы.

— Зачем ты без конца это поешь? выпалил Стэнли, схватив ее за руку, лежащую на поручне. Потом ослабил хватку и извинился, что так ее напугал; и миг спустя из него вырвался возглас, и он ринулся вперед. Внизу книга поднялась на гребне, пропала, вернулась в белой пене. Он уставился на это приглашение к смертному греху, которое уносило волны, потом поднял лицо к самому морю, словно старался вобрать его в глаза целиком, и сказал что-то в этом духе ей, что-то о его огромности. Посмотрел на нее. Она смотрела на воду. И потом сказала, но не ему,

— Для некоторых рыб море — большое широкое небо.

Стэнли держался рядом с ней. Потом повернулся, — Куда ты идешь?

— Прогуляться.

— Да, но… ладно, но ты не пойдешь увидеться… не пойдешь в первый класс?

— И увидеться с Холодным Человеком? Она ему улыбнулась; и Стэнли спрятал глаза Кто этот «Холодный Человек», он не знал, не имел никакого представления, не считая высокой фигуры, которую он видел, и то вечером, у поручня выше, левый рукав Честерфилда заткнут пустым в карман, лицо неподвижное, скрытое под полями черной шляпы. Ведь Стэнли по-прежнему следовал проложенным собой же курсом — не задавать ей нескромных вопросов, не навязывать требований ее готовности, которая всегда, когда она находилась рядом, была столь искренней в ожиданиях, столь внимательной к его пожеланиям, как — при единственных требованиях, что он на нее налагал, — та преданность, что она сохраняла с такой заботой, практиковала с таким изяществом.

Все шло исключительно хорошо.

И порой ее готовность учиться приготовлениям, которые он задал себе целью преподать ей, жалким образом трогала, а порой — пугала его: трогательная, изящно абсурдная, поскольку в ней не