Секретный курьер - Александр Гефтер

— Не можете ли вы принести блюдечки? — спросил Келлер.

Женщина, сердито тыча локтями, унесла обратно стаканы. Больше она не появлялась.

— Итак, господа, — продолжал Миша хладнокровно, — вздумали вы заделаться мурманскими обитателями? Что ж, жить можно, есть здесь общество, довольно большое. Наверное, скоро перезнакомитесь. Концерты здесь устраиваются всех наций, спектакли. Меня всегда тоже приглашают, по буфетной части. Слоеные пирожки. Имя мое на программе по этому поводу печатают.

— А что же, чаю нам так и не дадут? — спросил Ранау.

— Нет, не дадут, — грустно покачал головой Миша Надачный, — чаю она не принесет вам. Вы ей грубо про блюдечки заметили. Теперь республика, все равны, — и опять вздохнул.

Вышли из вагона-ресторана. Луна стояла уже высоко. Теперь она уже не была окаймлена туманным кругом и светила, как всюду светит луна.

— Поднимемся по этой тропинке, мимо дома адмиральши, — предложил Ранау, — там, за ним, должно быть, проходит главная улица, там, вероятно, и дом, где Земгор.

Поднялись по скользкой тропинке и остановились. Внизу во все стороны расстилался порт. Туман, повисший над заливом, теперь казался темнее и смотрел бурым облаком.

Отчетливо, без ореола, как это бывает при луне, светились огоньки далеко разбросанных судов. Паровоз у вокзала все еще искрил.

— Ну что, слышали? — сказал Ранау, — скучать не придется: и спектакли, и концерты. Интернациональная слойка, или, что я, — это концерты интернациональные. Слойка — Миши. Отсюда пойдет спасение, отсюда соколы взовьются орлами. Впрочем, не ожидал я лучшего. И потом, эти дамы! Зачем они? Почему они не осели в Гельсингфорсе? В Стокгольме? Бросили бы это дело. Один в поле не воин. Право, переходите в нашу компанию. Интересно! Заявки уже сделаны. Будем строить верфи. Треска потом пойдет, пикша! Вы не можете себе представить, что за прелесть это время!

— А вы уверены, — возразил Келлер, — что это все уцелеет?

Он запнулся, желая яснее выразить мысль.

— Вы уверены, что это все не будет сметено при отступлении?

— Тут я вам скажу про иностранцев, — вступил Ранау, по своему обыкновению твердо и ясно выговаривая каждую букву, когда начинался спор. — Здесь будет второй Гибралтар. Аннексированная часть территории. Слишком богатый край, чтобы оставить. Вы видели сегодня в порту, чего не навозят? Все, все это для экономического завоевания. Мне еще в Стокгольме рассказали, что американцы послали в Архангельск целый пароход с пианино, теннисными ракетами и прочей требухой для спорта. Будут отбивать Шенкурск теннисными ракетами. Ха-ха!

Шли по узкому деревянному настилу. По сторонам — глубокий снег. Келлер остановился на минутку и закрыл глаза. Настраивал ли он себя и заставлял себя представлять определенную картину, но ему на миг сделалось жутко.

…Отступление. Опрокинутые повозки, запряженные крупными мулами, каких он давеча видел в порту… Сожженное, обугленное здание вокзала, пробитая «чемоданами» восставшей «Чесмы» электрическая станция. Неубранные трупы в английских шинелях с русскими погонами, трусливо проезжающий на оленьей запряжке лопарь, мотающий головой при звуке залпа…

— Не надо, не хочу думать об этом! А ведь какая скотина этот Миша, не правда ли? — сказал он громко. — Он на меня тоску нагнал… Как вы переносите отсутствие солнца в течение нескольких месяцев?

— А так, — ответил Ранау, тоже приостановившись, — что, когда в первый раз оно покажется, в марте (здесь в марте, я думаю), то такая радость в теле, будто на холоду горячего грога выпил. Обжигает. Бьюсь об заклад, что это тот дом и есть.

И он указал на солидный, на каменном фундаменте бревенчатый дом. Из трубы его шел дым.

Залаяли собаки, без надрыва, по долгу службы. Поднялись по лестнице на высокое крыльцо и оттуда в темные сени.

— Кто там? — красивый голос оперного баритона. Их было трое в большой комнате с бревенчатыми стенами.

Один, высокий, кряжистый, в меховой куртке и такой же шапке с ушами, так называемом малахае. У него было обветренное, коричневое лицо с редкими светлыми усами.

Его скулы были широки, рот велик, глаза маленькие, стальные. Он собирался, по-видимому, уходить, потому что уже держал рукавицы.

Увидев Ранау, он прищурился, приоткрыл рот, затем, уронив на пол рукавицы, раскрыл широко для объятия руки и пошел навстречу, весь содрогаясь от беззвучного смеха.

— Вот, вот так шпинт, вот так история, какими судьбами? — заговорил он, пришепетывая тонким, почти женским голосом. — Ванюша, Ваничка, где встречаемся!

И он крепко обнял Ранау. Это был Покоев, соплаватель Ранау по экспедиции Вилькицкого.

Двое других, сидевших за большим, некрашеным столом, смотрели, улыбаясь, как всегда, когда невольно делаешься свидетелем неожиданной встречи двух старых друзей.

Один из них, ближе ко входу, был молодой человек в черной сатиновой косоворотке, бобриковых штанах и валенках. Тип московского студента позднейших времен. Тонкое лицо, чисто выбритое, красивое скорее, аккуратно причесанный пробор. Студент, но проделавший войну прапорщиком, дошедший, быть может, до поручика.

Другой, очень плотный, рябой и лысоватый, пил чай с белым хлебом и корнед-бифом. Он старательно и медленно пережевывал пищу, и Келлеру показалось, что он никогда не проглотит пищу, жует, жует — все время, пока Покоев и Ранау обменивались радостными восклицаниями, он, как показалось Келлеру, все жевал один и тот же кусок.

В комнате стояли три походные кровати, покрытые оленьими шкурами. Три пары лыж, стоймя у стены, достигали почти до потолка. Маленький норвежский камелек жарко грел. Неподалеку были сложены березовые дрова. Длинная деревянная скамья тянулась у противоположной стены.

Перевернутые санки с полозьями, еще покрытыми местами снегом, виднелись в углу.

Ранау, все время радостно улыбаясь, познакомил Келлера с Покоевым.

— Славный моряк! — сказал он, хлопая его по плечу. — Марсофлот, наш лучший штурман и парусник. Вот бы тебе, Антоша, этот пятимачтовик, что мы видели сегодня в порту. Как его?

— «Катанга», — поспешно сказал Покоев, — хорошее суденышко. С ним куда хочешь иди. Косое вооружение, не нужно много людей, чтобы управляться. Плохо, что железный и не с двойным дном. Но тоннаж-то какой, три тысячи тонн! Ну а как ты, Ваня, рассказывай про себя.

И он отвел Ранау в сторону.

— Присаживайтесь, чайку не хотите ли? — ласково сказал молодой оперным баритоном. — Вы что, к нам вселяетесь? Вот Антон Николаевич завтра уезжает в Архангельск, у нас освободится второе место. Сейчас уже есть свободная койка, значит, уедет Покоев, будет две. Вам сколько сахару?

Келлер рассказал о неудачной попытке выпить чаю в вагоне-ресторане.

— Да уж, этот Миша! — сказал рябой, проглотив, наконец, кусок. — Фруктик!

— Видите ли, — вступил Келлер, — мы совсем новые люди, сегодня только прибыли. До этого были в культурных странах, в