Секретный курьер - Александр Гефтер

— Браво, экко браво, синьор! — сказал он, смотря на своего офицера блестящими глазами.

В большом бараке, с двумя рядами столбов, поддерживавших потолок, за длинным столом сидели уже все офицеры, когда появился де ля Аква.

Лейтенант без особых боевых заслуг (не успел из-за своей молодости), он был самой видной фигурой в итальянском корпусе. Причиной тому была веселость и незлобивость его характера, но главным образом его поразительные физические данные, сделавшие из него совершенного атлета. Теперь на Мурмане, где столкнулось несколько национальностей, итальянцы, благодаря де ля Аква, были первыми на всех состязаниях.

Он подошел к командиру и, вытянувшись в струнку, попросил извинения за опоздание.

— Вы меня приучили, лейтенант, к своей неаккуратности, но я должен вам сделать выговор за вчерашнее. Вы сами знаете, в чем дело. Я не хотел бы, чтобы такие шутки повторялись. Идите на место, — сказал командир и, не удержавшись, с восхищением посмотрел на уходившего де ля Аква. — Аполлон, — добавил он, обратившись к соседу.

Де ля Аква сел на обычное свое место, между своими приятелями, Каретти и Пуле. Оба они до войны были студентами и прямо с университетской скамьи попали на Изонцо.

— Ну что, жучил тебя старик? — спросил Каретти. — Я думаю, что он сделал тебе замечание по привычке, а сам гордится тобой.

Накануне де ля Аква лежал после завтрака на койке в офицерском бараке, вытянув длинные ноги, и, чтобы не терять даром времени, занимался метанием ножа в дверную раму.

Как только слышались за дверью чьи-либо шаги, он нацеливался и, когда на пороге появлялся кто-нибудь, нож со свистом летел по воздуху и вонзался в дверную раму на высоте головы вошедшего.

Нашлись люди, которым это было неприятно.

Но номер сам по себе был великолепен, и Каретти и Пуле его одобрили.

— Не понимаю, чего от нас еще хотят, — сказал де ля Аква, набирая себе через верх тарелку спагетти с томатным соусом. — Нас послали к чертовой бабушке на дикий север дикой страны, когда война еще не кончена и мы могли бы пригодиться у себя на родине. Но если б мы еще воевали, пер Бакко, я ничего не имею против. Мои предки были кондотьери. Но торчать на месте и не двигаться в этой страшной стране без солнца, околевать от скуки, ходить в гости к этим несчастным русским, очень милым, впрочем, где говорят на плохом французском, — нет, я не играю. Если же не заниматься спортом и физическими упражнениями, заболеешь скорбутом, как несчастные итальянцы, загнанные в Колу. Говорят, там каждый день умирают люди.

Тарелка была пуста, он наложил себе вторую.

— И кого послали — неаполитанцев! Они даже не поют, бедняги! Неаполитанцы без песен! Посмотрите, англичане. С утра до вечера играют в футбол и ходят на лыжах. Правда, плохо ходят, но весь день в движении. У них, кажется, ни одного смертного случая, за исключением этого майора, которого убила русская. Как ее?

— Это не русская. Она латышка. Синьорита Гартнер. Я с ней знаком, — сказал Каретти. — Какой ужасный случай, и как раз во время встречи Нового года!

— Как это было? — спросил Пуле и снял и протер пенсне. Он всегда это делал, когда его что-нибудь интересовало.

— Обычные сюрпризы с браунингом. Знаешь, восьмая пуля в дуле. Англичанин сам разрядил его, забыв про ту, что была в дуле, и дал этой синьорите поиграть. Та сейчас: вот я вас убью! Навела браунинг и убила. Говорят, она совсем лишилась рассудка, несчастная.

— Я больше люблю револьверы, — сказал де ля Аква и опять наложил себе тарелку спагетти.

Ранау уехал в Архангельск по делам фирмы, Келлер остался с Покоевым. Дом Земгора уходил под какое-то учреждение, пришлось переселяться.

На краю города, над обрывом, где внизу раскинулся порт, стоял небольшой разборный шведский барак. В одной его половине жили мастеровые из порта, в другой, состоящей из одной комнаты, из окон которой был виден залив, поселились они.

Когда дул сильный южный ветер, приносивший из пустынной Норвегии снег и тридцать градусов мороза, доски барака расходились, и в помещении было нестерпимо холодно.

В защиту повесили на стены сигнальные флаги. Комната приняла вид праздничного шатра. Флаги играли под ветром, и тогда казалось, что сидишь на корабле, на палубе, во время торжества раздачи призов.

Каждый флаг имел свое значение. Например, над дверью висел сигнал: «Действовать по способности». Когда проснешься утром и окинешь взглядом сплошь покрывавшие стены флаги, в непрерывном трепетании, создавалось странное впечатление, непохожее на явь, будто штаб сигнализирует приказы: «Эскадре построиться в кильватере», «Адмирал выражает свою благодарность», «Склониться к югу на два румба».

У южной стены стояли большие бумажные мешки с сушеными яйцами и молоком, а в углу подвешен к потолку залитый в какую-то массу австралийский окорок. Это было забрано из кантоны. Со столом обстояло дело неважно. Да и в пургу не всегда можно было высунуть нос.

Покоев все не мог получить разрешения на возвращение в Архангельск, место своей службы, и неизвестно было, когда он его, наконец, получит. Келлеру все не выходило назначения на определенную службу. Возможно, что с самого начала имелось в виду послать его курьером в Петербург.

Дни и недели проходили в полном бездействии. Покоев, чтобы скоротать время, раскладывал пасьянс и изредка вспоминал о своей жене, оставшейся в Архангельске. Говорил он слов десять за весь день и всегда начинал неожиданно, как бы досказывая вслух свои мысли, начало которых не было доступно слушателям.

— Она, должно быть, ложится спать, — произносил он вдруг.

«Она», несомненно, была его жена. Или:

— Он сделает все возможное, чтобы помочь мне выбраться.

Эту фразу было уже труднее разгадать, так что приходилось спрашивать, кто это «он».

Расшевелить его можно было сразу, если заговорить о парусном корабле. Тогда он бросал пасьянс и, мягко расхаживая в своих черных валенках по комнате, говорил с увлечением и долго.

Второй любимой его темой были бег и ходьба.

Быстро бегать, впрочем, было, по его мнению, очень легко. «Надо как можно скорее передвигать ногами, и ни шпинта», — утверждал он. Как он говорил, людям просто не приходит в голову такая простая мысль. Для этого надо правильно дышать.

Поговорив немного на эти темы, он снова умолкал. В два часа дня становилось окончательно темно. Со стороны залива неслись тучи снега, будто его бросали в окна лопатами, сигнальные флаги плыли по воздуху, камелек жарко горел, посылая все тепло кверху, начиная с аршина высоты над полом, отчего ноги мерзли, а