Секретный курьер - Александр Гефтер

Когда расселись, лопари длинными и легкими шестами тронули оленей. Те побежали с места, перетащили нарты через рельсы, будто это лежали сваленные в лесу стволы деревьев, и, постепенно увеличивая ход, широко расставляя задние ноги и занося их за передние, пересекли поре, низкорослый березовый лесок, сбивая по пути пушистые пласты осевшего на ветвях снега, и пошли размашистой рысью по холмистой равнине к далеким низким горам, в рассеянном, сумеречном свете полярного дня, без солнца и теней.

Было очень холодно, и Келлеру пришлось окрутить вокруг шеи длинные спускающиеся ленты оленьей шапки.

Госпожа Белова, жена инженера путей сообщения, жила в одном из лучших бревенчатых домов Мурманска. Стены этого дома были отлично проконопачены, так что из щелей не дуло и тепло из печки не уходило наружу.

Прибыли Беловы из Японии, и в их обстановке было много японских предметов: на стенах — шелковые панно с изображениями самураев и аистов, на диване — подушки с вышитыми хризантемами; лакированные ширмы закрывали раскаленный докрасна камелек.

Когда Келлер вошел в гостиную, госпожа Белова сидела у пианино и перелистывала ноты. Рядом, опершись на инструмент, стоял молодой итальянский офицер в пенсне.

— Пуле, — представился он Келлеру.

— Вы знаете, о чем я подумал, — сказал Келлер, опускаясь на низкий диван. — Вот у вас висят эти японцы и дерутся на своих японских мечах. Кажется, это единственные иностранные союзники, что не прикатили на Мурман свергать большевиков. Ах да, я забыл, они, кажется, во Владивостоке.

— Говорите по-французски, это невежливо, господин Пуле не понимает по-русски, — сказала Белова и погрозила Келлеру пальцем.

— Я бы очень хотел съездить в Колу, — сказал Келлер по-французски итальянцу. — Там стоят ваши войска. Как бы это сделать?

— Очень просто. Синьора Белоф завтра вечером поет в Коле, в собрании. Если хотите, поедем вместе. Мой отец тоже едет. Вы, кажется, познакомились с ним в одном доме.

— Ваш отец уже сложил свое сердце к ножкам мадемуазель Евгении, у которой берет уроки русского языка? — сказала Белова и притворно-трагически вздохнула. — Боже, насколько легче жилось бы на свете, если бы мы не разыгрывали комедий. Вашему отцу нравится эта девица, В этом нет ничего удивительного. Ему пятьдесят лет, но он рожден в Сицилии, в знойной стране страсти. Не любви, а страсти… Впрочем, это неважно. Скажите, к чему эта канитель, уроки и т. п.? Ведь он уже сделал ей предложение быть его женой? Почему вы покраснели? Из брака ничего не выйдет, как и из уроков, между прочим. Надеюсь, она не будет дурой и позаботится об итальянской визе, чтобы выбраться отсюда без лишних хлопот. Но ваш отец романтичен. Ему нужен брак. Это благородно. У нее может быть ребенок… Бросим эту тему!

Она взяла сильный аккорд и запела какую-то итальянскую песенку. Она пела, как настоящая артистка. Итальянец смотрел на нее горящими глазами. Белова неожиданно прервала пение и показала ему кончик языка.

— Что вы смотрите на меня, как баран на новые ворота? Это русское выражение. Терпеть не могу робких юношей. Даю вам неделю срока если не будете решительнее, ничего не получите. Помните, друг мой!

Принесли чай и к нему английские имбирные сухари. Госпожа Белова шалила и пила чай с ложек Келлера и Пуле.

— Вы знаете, Келлер, меня считают здесь ужасной женщиной. Уверяю вас, только потому, что говорю только то, что думаю и чувствую. И еще потому, что у меня отличные ноги. Вот, посмотрите.

Она подняла до колен платье. Ноги были очень стройны и красивы.

— Я бы показала вам, как я сложена, но этот мальчик умрет от разрыва сердца.

Она потрепала Пуле по розовой щеке. Тот снял пенсне и стал протирать стекла.

— Я знаю, что про меня говорят даже больше, чем есть. В особенности эта старая верблюдица Белогорова! Белогорова! Один из культурных столпов Мурманска! Она дает читать французские книги альпийским стрелкам. У нее дом с французским влиянием. Мой дом — итальянское влияние. Этим занимается мой муж, а я выбираю чичисбеев. Правда, хорошенький мальчик?

И она опять потрепала по щеке молодого итальянца.

— Что же касается вас, то вы безнадежны. Вы оставили якорь в Петербурге, меня вы не обманете. А жаль, я люблю моряков… Мог бы выйти толк. А де ля Аква, он так и не покажется больше? — обратилась она к итальянцу. Я его не превращу в Иосифа Прекрасного, он слишком велик для этой роли, но я люблю с ним поболтать. Передайте ему.

Вошел Белов. В высоких шнурованных сапогах, изящный и тонкий. В руках у него был толстый портфель, который он положил на какую-то японскую подушку.

— Дай мне чаю, я так устал. Столько работы!

— Готовишься к эвакуации? — спросила его жена.

— Перестань говорить глупости, — ответил он сухо, — ты, верно, не отдаешь себе отчета в моей работе.

— Да, да, о, да! Прокладывать рельсы по снегу!

— А ведь правда, — вмешался Келлер, — я сам видел это, почему?

— А потому, — ответил Белов, макая имбирный сухарь в чай, — что в очень близком будущем предстоит ряд решительных действий.

На следующий день отправились поездом к Колу, где и ночевали.

Келлеру приготовили постель в комнате, где жили два офицера. Было очень холодно, и любезные хозяева набросили на одеяло Келлера оленью шкуру. Келлер долго ворочался в постели и не мог заснуть.

Все стоял перед глазами большой барак, наполненный солдатами-неаполитанцами, слушавшими музыку. Поверх их шинелей у всех были пледы, а высокие итальянские кепи были надеты на вязаные шлемы. Видно было, что они всеми средствами защищают себя от холода.

Когда Белова пела их неаполитанские песенки, стояла тишина, как в храме, а по окончании пения они кричали счастливо и исступленно: «Браво!» Было накурено, в задних рядах почти темно, и оттуда смутно проглядывали их смуглые лица и сверкали черные глаза. А в антракте слышно было, как в разных местах повторяли нежными голосами, совсем тихонько, песенки, только что спетые Беловой…

— День начался хорошо. Днем ходил к Чертову. А вечером этот концерт, этот жалкий, трагический концерт! А у Чертова было хорошо, — говорил Келлер себе. — Я понимаю, почему его называют Кольским Соломоном.

Он видел огромный Чертовский двор, заставленный нартами и челноками, запряженными оленями.

Полный двор. Лопари съехались отовсюду, на суд к Чертову. Он у них за судью.

Странный у него дом. Внизу — конюшни для оленей, а во втором этаже Соломоновы чертоги. Сколько их, чертенят? Штук двенадцать, я думаю. Страшный живот у госпожи Чертовой и черные жемчуга. Вот она, Русь Ивана Грозного!..