Секретный курьер - Александр Гефтер

— Но ведь вам так нравится роман сына короля Людвига, — сказал Келлер, — я думал, что это в вашем вкусе.

Из окна был виден только что пришедший из Нарвика пароход, на котором Келлер должен был уехать после обеда. Он уперся головой в оконное стекло, задумавшись и забыв про Эжени. Ему виделся блестящий Стокгольм, первый этап его обратного пути в Петербург, кабинет начальника «Интеллидженс» с мягкими кожаными креслами и сам начальник, огромного роста шотландец, красивый, румяный, темноволосый.

Потом — Гельсингфорс, Териоки… Дальше он не загадывал. Над дальнейшим повисло покрывало, как густой туман испарений над заливом Мурманска.

Келлер отошел от окна. Эжени лежала, уткнув в подушку голову, повязанную черной лентой, снятой с английской морской фуражки. Он подошел и погладил ее по голове.

— Подумайте о сыне безумного короля, — сказал он, смеясь. — Впрочем, вы скоро забудете обо мне, в этом я могу поручиться.

Когда в солнечное безветренное утро тот же «Гаакон Яарль», что раз уже доставил Келлера в Вардо, подходил к Гаммерфесту, на пристани было много народа.

Было совсем тепло. Гольфстрим в этом месте близко подходил к берегам.

Когда Келлер сошел на берег, он увидел целые горы апельсинов. Никогда еще не приходилось ему видеть сразу столько этих фруктов.

К югу от берега шли высокие, покрытые снегом горы, сбегавшие к темно-синей воде фиордов. Повернешься к морю — оранжевые пятна апельсинов. Получалась гамма из трех тонов: оранжевого, белого и синего.

«Почему ни у одной страны нет флага с таким сочетанием цветов, — подумалось Келлеру. — Такая удивительная красочность».

Вероятно, был какой-то праздник — повсюду нарядно одетые люди, много детей, упитанных, с розовыми щеками, в ярких вязаных рубашках.

Пароход стоял четыре часа, и было достаточно времени, чтобы побродить по городу. Вместе с Келлером пошел и его сосед по каюте, офицер норвежского флота.

Офицер хорошо говорил по-английски — в тех случаях, когда он вообще говорил, что было довольно редко. Зато он повел Келлера в отличный бар.

Ревел граммофон; до седины белобрысый бармен тряс в воздухе шейкер с крепчайшим коктейлем.

Грубые девицы с натуральным румянцем смотрели на молодых людей вызывающе.

— У нас есть время до отхода парохода, — сказала одна по-английски. Другие рассмеялись.

Офицер оказался племянником Свердрупа. Вот когда Келлер пожалел, что с ним нет Ранау.

Когда возвращались на «Гаакон Яарль», вся водная поверхность была усеяна парусными судами и катерами. Неслись звуки гармонии и медных труб, и под звуки этой музыки маленький белый пароход по-лебединому выплыл из уютной гавани. Уже темнело, и портовые огни, робко сначала, заскользили по воде светло-желтыми, извивающимися струйками.

Келлер стоял на корме и смотрел на светлеющие в полутьме косматые потоки вытесненной винтом воды. Они сплетались в кипящее кружево водоворотов и, постепенно сходясь в узкую полосу, убегали далеко назад и там замирали.

По носу, на горизонте подымалась луна, как сплющенный оранжевый шар. Пароходная горничная, стянутая корсетом, в черном платье и белом переднике, вышла из штурманской рубки с подносом и на минутку остановилась, чтобы посмотреть на луну… Черным силуэтом вырисовывался стоящий на мостике рулевой…

Стукнула цепь штуртроса по гулкой палубе — «Гаакон Яарль» повернул параллельно берегу.

Миром и покоем веяло от прекрасных берегов тихой страны.

Давно не приходилось ей принимать участия в войне!

ГЛАВА XIV

Финн Тьоппенен, человек пятидесяти лет с окладистой мягкой бородой, поселился после революции в Терриоках, где у него была дачка по дороге к Щучьему Озеру (Таук Ярви).

Обыкновенно он сдавал эту дачку приезжим петербуржцам еще в марте, когда ноздреватый снег покрывал дорожки и куртины сада. В июне приезжали небогатые жильцы. (Богатые имели свои дачи или снимали большие помещения вдоль морского берега.) В тот же день к вечеру под одной из берез ставился стол, накрытый пестрой скатертью, мелькали между деревьями студенческие косоворотки, слышался стук городков, а вечером уже пели «Из страны далекой».

Тьоппенену до всего этого не было никакого дела. В Терриоки он приезжал очень редко, а жил в Гатчине. Он был придворным лакеем в Гатчинском дворце. Носил он придворную ливрею в золотых галунах, чистое крахмальное белье и белый галстук. Правда, галстук был виден только тогда, когда он его снимал, — борода закрывала.

Когда произошла революция, он окончательно переселился в Терриоки.

Здесь он сошелся с одним рыбаком, белобрысым и молчаливым Нокконеном.

Так как дачников больше не было, а в Петербург рыбы везти нельзя было, дела Нокконена были бы совсем плохи, если б не подвернулись другие: перевозка беженцев из России, зимой по льду, а летом — в лодке. Попутно развилась еще одна отрасль: перевозка контрабанды.

Дела эти были порой очень рискованными, но прибыльными, ими стоило заниматься. Тьоппенен привез как-то одному русскому генералу драгоценности из Гатчины. Доставил все честно. Его рекомендовали еще кому-то. Так и пошло. Тьоппенену нужен был гребец, и он обратился к Нокконену. С тех пор они работали вместе.

У Тьоппенена был дядя, восьмидесятилетний кузнец-карел, у которого была кузня на станции «Спасательная» под Ораниенбаумом. Переходили на лодке через залив, останавливались по дороге на стоявшем посредине него на скале «Толбухинском» маяке, где боцманом был их приятель, узнавали у него про большевистские патрули на русском берегу и гребли прямо к тьоппененскому дяде. Оттуда — по Балтийской дороге в Петербург. Хороший маршрут.

В одно апрельское утро Тьоппенен зашел в терриокскую гостиницу «Золотой Олень» и узнал, что русский, которого он ждал, приехал из Гельсингфорса.

Было совсем рано, часов семь утра.

Из гостиницы он отправился на Николаевскую улицу (Николаи кату), где жил Нокконен, и за большой чашкой кофе с молоком и горячим выборгским кренделем поговорил со своим другом об этом приезде и о той выгоде, которую можно будет из этого извлечь.

Поездка эта имела определенную цену, которая, конечно, уже была известна русскому. Но, кроме этого заработка, были еще прочие доходы — личные предприятия, на которых можно было заработать побольше. Только бы русский не вмешивался в эти дела и позволил бы взять немного товаров, туда и обратно.

Об этих именно предприятиях и беседовали финны и в девять часов пошли своей медлительной походкой вразвалку к отелю «Золотой Олень».

— Как его зовут? — спросил Нокконен Тьоппенена, когда они уселись на стеклянной веранде, ожидая русского.

— Келлер.

— Это не русское имя, — сказал Нокконен.

— У русских есть разные имена. Во дворце было много с немецкими, — ответил Тьоппенен значительно. — Это морской офицер.