Секретный курьер - Александр Гефтер

Он смотрит пристально и не отрываясь на руки Келлера. На финнов не смотрит, лишь на него одного… Без промаха!

Боцман, добродушно икнув, предлагает дорогим гостям чай в огромных жестяных кружках. По-видимому, заинтересован коммерческой стороной дела, но его стесняет матрос с глазами сыщика.

— Так вы, значит, из Терриок будете? — говорит он. — А этот молодой человек с вами?

— Мой ворник, этта мой ворник, — вежливо и поспешно вступается Тьоппенен, длиннобородый гребец. — Работник на ферма. Ребет хорошо лодке. Роцент вам будет на ратном пути.

— Процент — это, конечно, я понимаю, но в Кронштадте, как узнают, может неприятность выйти. Теперь времена!

Над его головой висит винтовка. Заговорит ли она? Противная улыбка кривит губы молодого матроса. Ноздри раздуваются. Что ж боцман тянет!

Но боцман все не начинает. Он деловито беседует с Тьоппененом на финском языке. Значит, он карел.

Пыльные стекла никогда не открывающихся окон не выпускают на свободу жирных, черных перезимовавших мух. Они жужжат, ползают по столу у лужиц пролитого чая. Так же вот деловито и торопливо будут они подбегать на тонких черных ножках к лужице крови.

«Команда переменилась. Влипли!»

Молодой смотрит не отрываясь в глаза Келлеру. Келлер — ему. Кто сдастся первый? У Келлера — светло-серые, у того — голубые. Ни один не опускает взгляда. Неожиданно матрос говорит, четко разделяя слова:

— У его благородия ладошки-то пообтерлись с непривычки.

— Пообтерлись, — кротко соглашается Келлер. Сказал и посмотрел на боцмана.

Но боцман в этот момент, хитро прищурившись, смотрел на Тьоппенена, приводившего ему какие-то аргументы на своем певучем языке. Слышно лишь со стороны, как плавно журчит сбегающая по течению речи гласная «а», бесконечно повторяющаяся. Тьоппенен откидывается на спинку стула, опять подается к боцману. Наконец чешет чуб и сдвигает унылым жестом картуз.

«Идет торг за жизнь…»

Келлер берет огромную чашку с чаем и лениво отхлебывает невкусный солоноватый напиток.

Высокий матрос резко подымается и идет к двери. Здесь он останавливается и смотрит через плечо на Келлера сатанинским взглядом. «Что, он статистом был в театре, что ли? Пойти за ним? Там, за дверью, решить вопрос, один на один… Главное, без шума!»

Жарко. Как большое, горизонтально положенное зеркало, горит море. Никого на скале. Скрылся куда-то.

У пристани застыла шлюпка с поднятым парусом. Пара весел лежит на берегу.

«Собирается идти под парусом в Кронштадт доносить. Не верит боцману».

Когда же были принесены весла? Только что принесли или лежали раньше?

Бесшумно перебирая загорелыми лапками, опять появляется на сцену пятилетнее существо.

— Мальчик, знаешь, когда эти весла принесли, недавно?

— Недавно, — отвечает он и проводит по щеке грязным пальцем.

— Сегодня?

— Вцела.

Показывается Тьоппенен. Он идет широко шагая, и полы его пиджака развеваются по ветру. Лицо обиженное, будто его обокрали или надули.

— Едем коро, коро. Нет ремени. Корей лодка!

— Корей, — неторопливо добавляет Нокконен.

Ну что ж, придется Тьоппенену подождать выводить крышу на своей новой даче. Ничего, потом достроит! Скажи спасибо, что цел!

— Нехороший человек, — говорит финн, сильно занеся весло и вонзив его в лакированную поверхность заснувшей воды.

— Пошел вонить в Ронштат. Порчено, не мог вонить, а то бы лохо было.

Келлер растягивается на корме, надвинув на глаза картуз от солнца. Направо широкой песчаной полосой открывается русский берег. Видны вытащенные лодки с уложенными на них веслами. Будто усталые черные птицы со сложенными крыльями. Длинным углом сбегаются две серебряных струи. Опять этот тюлень!

Что ж дальше? Про патрули не узнали. К чему? Дядя Тьоппенена, кузнец, карел. Восемьдесят лет…

— Со равно, — как говорит верный гребец. Сон сковывает тело Келлера.

ГЛАВА XV

Лодка из-за малой воды не могла близко подойти к берегу. Стали как можно ближе, отдали якорек и пошли по воде.

Как раз там, где кончался песчаный пляж, стоял дом дяди Тьоппенена. Был он выстроен из бревен чудовищной величины, какие редко приходится видеть. Песчаный ветер за сотню лет, что стоял, должно быть, этот дом, отполировал его обращенную к морю сторону до блеска, выбив из ствола лубяную ткань и оставив древесину. Выходило, что на бревнах как будто выступили жилы, как от долгой жизни у стариков.

Поднялись на крыльцо. Дверь из сеней направо вела в большую и темную кузницу, в горне которой горел огонь. Маленький человек, почти карлик, с большой головой на очень худой шее и длинной, чрезвычайно редкой бородой, раздувал его мехом. Он не заметил вошедших.

Другая дверь, налево, вела в жилую комнату с глиняным убогим полом. На высокой, покрытой лоскутовым одеялом постели сидел большой старик с косматыми седыми волосами и длинной спутанной желтоватой бородой. Глаза у старика были тусклые, и под ними большие голубоватые мешки. На лавке, за облитым чаем столом сидела старуха, держа на скамеечке распухшую, как бревно, ногу.

В комнате стоял тяжелый запах никогда не проветриваемого помещения.

Келлер поздоровался со стариками, снял шинель и разостлал ее на полу. Ладони нарывали и горели. Но, несмотря на боль, он заснул, как только лег, и спал долго.

Под вечер он вышел из избы на песчаный берег, чтобы посмотреть на Кронштадт, лежавший как раз напротив, на низком горизонте. Там начинали теплиться мягкие огоньки.

Издали все было как в прежнее мирное время, но Келлер знал, что это ложь. Ложью были и гранитные форты, набережная и молы. Ложью были далекие силуэты бессильных кораблей, без командования и команд.

Ближе всех был форт Александра — Чумный форт! Работал ли кто-нибудь из ученых там?

Келлер повернулся и пошел к дому. К дверному кольцу была привязана лошадь под кавалерийским седлом.

В комнате сидел какой-то красноармеец и беседовал с Тьоппененом. Он посмотрел на Келлера острыми глазками и, быстро повернувшись к Тьоппенену, продолжал разговор.

— Руг, товарищ! — сказал Тьоппенен Келлеру и похлопал красноармейца по плечу.

Утром все трое прибыли на Балтийский вокзал. Было еще рано, но раньше и в это время вся эта местность была полна оживления. Грохот ломовых телег, пролеток, звонки трамваев сливались в непрерывный шум.

Теперь стояла унылая тишина. На бледном небе, чуть тронутом лучами раннего солнца, тучами носились голодные галки. Вдали, как бы оторвавшись от земли, реял огромный купол Исаакия.

К полудню Келлер, справившись со своими делами, чистый, выбритый, с аккуратно наложенными на ладони повязками, в длинной красноармейской шинели, шел по Каменноостровскому к дому эмира Бухарского.

Время, когда они с