Секретный курьер - Александр Гефтер

Келлер подошел к ней вплотную. Она была чуть выше его. От нее так и несло свежестью и силой молодого расцветшего тела. Все продолжая улыбаться, она взяла руку Келлера, тихонько нажимая, провела ею по своей груди. У нее был очень низкий корсет, и вся грудь, необыкновенно упругая и скользкая под тканью блузки, была свободна.

— Вот я какая, — сказала она, порывисто дыша. — А почему вы не любите блондинок?

— Потому что потому, — сказал Келлер и вдруг приник к ее красному и влажному рту. От него сильно пахло миндалем и еще чем-то вкусным.

— Сейчас нельзя, — тихонько сказала она, дыша ему в ухо. — Ночью. Я уже найду, где. Лишь бы эта чернявая не помешала. Вы ей нравитесь, она мне сказала.

К вечеру пришел сын кузнеца со своей женой, маленькой истерической женщиной. Оба они кем-то работали в местном кооперативе. Впрочем, они скоро ушли к себе во флигель, и слышно было, как женщина со злостью повернула несколько раз ключ в замке. Сумерки неохотно переходили в ночную темноту. Сквозь грязные стекла видны были появлявшиеся бледные звезды. По-прежнему со стороны моря слышался грохот, будто ехали груженные камнями телеги.

Старик-кузнец стал укладываться спать со своей старухой. Рядом в кузне видны были догоравшие угли.

Блондинка, которую, как уже знал Келлер, звали Ниной Васильевной, и ее спутница сидели рядком на лавке под окнами. Нокконен сидел на стуле поодаль, а

Келлер лежал, вытянувшись на лавке на противоположной стороне комнаты, заложив под голову руки. Его сильно тревожила мысль: успокоится ли море до завтрашнего дня, чтобы рискнуть.

Давеча он сказал неправду Нине Васильевне, что не хочет рисковать идти в свежую погоду, потому что лодка загружена. Это он сказал со злости, на самом деле ему было жаль обеих женщин.

Правда, гораздо лучше было бы отказать им на вокзале. Без них он с Нокконеном мог бы выйти и в такую погоду на зарифленном парусе. Нокконен — отличный, опытный рыбак, и лодка тоже хороша.

Стало уже совсем темно. Бледным пятном плыла в воздухе белобрысая голова Нокконена. Дамы о чем-то тихо разговаривали. Кузнец, охая, спустился с кровати и взял ночную посуду.

«Каково-то сейчас этой черненькой, дочери сенатора, — подумал Келлер, — бедная мамина дочка!»

Нина Васильевна прыснула, поднялась и направилась к выходу. В дверях она приостановилась, затем тихонько вышла во внутренний дворик. Ее не было довольно долго. Было слышно, как она оттуда напевала: «Жажду свиданья, жажду лобзанья». Было душно и смрадно в этой комнате, с никогда не открывающимися окнами, полной человеческих испарений.

Сердце Келлера застучало при мысли, что его ждет женщина. Он поколебался мгновение, потом спрыгнул с лавки и вышел во двор. При тусклом свете звезд можно было различить стоявшие там несколько телег и саней с поднятыми оглоблями и еще какие-то деревянные предметы. Он споткнулся о колоду, находившуюся посреди двора, и больно ушиб колено.

Вдруг его глаза закрыли горячие пальцы. Он быстро обернулся и крепко обнял упругое тело.

— Где вы спрятались?

— Такая уже моя судьба, — ответила она прерывающимся голосом. — Моряки — погибель моя.

Небо уже начало сереть, когда они вышли к морю и сели у избы на завалинке. Море еще грохотало, но уже не так сильно. Темным пятном стал вырисовываться Кронштадт. Кое-где еще светились на фортах огоньки, желтые, как пламя керосиновой лампы на заре.

Нина Васильевна положила голову на колени Келлера, мягкие пепельные волосы рассыпались и закрыли ее лицо.

«Какие искренние эти женщины, не делающие тайны из своей профессии, — подумал он. — В этом сила».

— Но вот ты говорила, — сказал он громко, — что у тебя жених есть, американский консул, что ли?

— Какой там жених! Жених маргариновый. — Она приподнялась и крепко прижала свои сочные губы ко рту Келлера. — Мне бы только час, да мой, да с тем, с кем хочу.

Вышел Нокконен. При свете восходящего солнца его лицо было буро-желтого цвета. Увидев Нину Васильевну и Келлера, он не выразил ни удивления, ни смущения.

— Ветер вернет к венадцать часам, — сказал он убежденно. — Потом пудит тиль, потом опять ветер ругой сторона. Десять часов мошна ехать.

Черненькая подозрительно и вместе с тем иронически посмотрела на Келлера, когда он вошел.

— Можно надеяться, что сегодня вечером нам удастся ехать? — спросила она его. — У меня осталось еды только на один день, а здесь ничего не достанешь, ни за какие деньги.

— Я думаю, что да. Начинает стихать. Если совсем не будет ветра, тоже плохо. На веслах быстро не пойдешь, а нас сейчас только двое гребцов. Что же касается приведенного вами соображения относительно еды, то должен сказать вам, что не нахожу этого главным основанием к скорейшему отъезду. Я вчера ничего не ел, не буду есть и сегодня, хотя мне бы следовало подкрепиться, так как работа предстоит немалая.

Черненькая покраснела:

— Я бы охотно предложила вам, но у меня так мало, самой едва хватит.

Старуха налила ему чашку жидкого чая без сахару. От чашки, давно не мытой, пахло рыбой. Он заставки себя сделать несколько глотков. Черненькая перешла к столу и выложила маленькие сандвичи, аккуратно завернутые каждый в шелковую бумагу. В ее движениях, в манере, с какой она ела, было столько от хорошей жизни богатого воспитанного дома, в черных глазах-маслинах — столько испуга и тревоги, что Келлеру сделалось опять совестно за резкость своего тона.

— Не бойтесь, все обойдется хорошо, не волнуйтесь. Не показывайтесь только на улице и лучше всего — не выходите вообще из избы. Вечером, наверное, поедем.

Он вышел во внутренний дворик. Там уныло стоял Нокконен, с ложным интересом рассматривая какую-то сломанную борону.

— Где бы хлеба достать, как вы думаете? — спросил Келлер его. — Адски голоден, и целый день впереди.

— Ельзя достать. Леба нету, только карточке. Нету леба, натта терпеть немношко. — Он улыбнулся. Зубы у него были великолепные. — Тянуть пояс натта репче. — И он улыбнулся опять.

К полудню ветер действительно начал стихать. Небо почти совсем очистилось. Море поголубело и засверкало. Блуждая по двору, Келлер заглянул в угол, образованный парой поставленных стоймя саней. Там лежало сено, на которое он лег. Надвинув на глаза картуз, он смотрел на узкую полоску сверкающего, уже становящегося теплым неба. Дрема стала овладевать им, когда вдруг большое, свежее тело склонилось над ним.

Время потеряло свое значение, предстоящий ночной переход ушел куда-то в