Секретный курьер - Александр Гефтер

— Щетинин, — произнес тот.

— Это не все, у него двойная фамилия, но он после революции оставил лишь вторую часть, — быстро сказала Жоржета. — Я ему гадала только что на картах. Ему вышло большое несчастье в дороге. Он тоже курьер. Я говорю, что ему нельзя идти сейчас, надо пропустить один раз, а он твердо стоит на своем.

— Georgette, vas te coucher, — сказал Вюрц на отличном французском языке.

— Папочка, позволь!

— Ты сама понимаешь, что не позволю, иди! — он поцеловал дочь в лоб.

— Завтра непременно расскажете! — крикнула Жоржета с порога своей комнаты.

— Прошу, — обратился Вюрц к Келлеру, — вы, вероятно, отвыкли от конины? У нас и это благодать. Уничтожайте!

Келлер ел, изредка поглядывая на хозяина. Фраза Павла Павловича не выходила у него из головы. Двойная игра! Тогда и он рискует дважды. Недаром был начальником контрразведки. «Сих дел мастер». Кто его знает, может быть, смотрит на меня сейчас, как я ем, и думает, как он меня „устроит»».

— Картошки отчего не берете? — сказал Вюрц, набивая себе машинкой папиросу.

Коробка асмоловского табака и гильзы Катыка стояли рядом.

…И что ужаснее и интереснее всего — что у него в квартире все так поразительно подчеркнуто обыденно! Розовый кретон в комнате Жоржет, а здесь эти коллекции насекомых, правда на булавках, на орудиях пыток…

— Что, можно вечером выходить на улицу? — спросил он Вюрца.

— Не рекомендуется, если бумаги ненадежные. Покажите, какие у вас?

Келлер достал бумагу.

— Не первого сорта. Печать поставлена катушкой от ниток. Название части, в которой вы здесь причислены, слишком фантастично. Завтра Павел Павлович даст вам настоящую, а сегодня не выходите.

— Очень жаль, мне надо было бы зайти к знакомым. Жду телеграммы.

— Вообще, было бы лучше, если б эти дни вы никуда не выходили. Но, конечно, это будет тяжело для вас. А у меня спокойно. Будет документик, тогда выйдете. А кто эти знакомые?

Келлер продолжал есть, не отвечая.

— Я бы вам советовал, — продолжал Вюрц, — воздержаться от посещения знакомых. Нельзя предвидеть всех комбинаций, могущих привести к несчастью. Но больше всего избегайте встреч с членами русской контрразведки. Болтовня и предательство.

— Мне кажется, что нет такой организации, где не было бы предательства, — сказал Келлер спокойно. — Matiere a travailler, так сказать, цвета довольно неопределенного. Впрочем, меня это не касается, я только курьер, и больше ничего. Благодарю и прошу разрешения встать.

На следующее утро, пока Келлер еще спал, из подъезда дома № 14 по Литейному вышел маленького роста господин в стареньком пальто и в сбитой в блин кепке. Очки в железной оправе на тонком красивом носу. Бородка. С ним рядом тоже бедно одетая женщина в шали. У обоих в руках по корзинке. Они подошли, остановились у трамвая и сели в вагон, идущий в Новую Деревню.

Прицепной вагон был совершенно пуст. Человек в железных очках обратился к женщине:

— Не думаю, чтобы лодка, на которой прибыл вчерашний курьер, оказалась на месте, на котором он ее оставил. Наверное, уже увели. Придется приобрести для Павла Павловича новую. Лучше всего было бы устроить, чтобы она потонула. Дно отвалится или что-нибудь в этом роде. Мы тогда ни при чем, на нас не падет подозрение. Но надо подумать, как это сделать. Спрошу этого типа на Тарховке. А вы там передайте, что я сам займусь этим делом. Нужно сделать так, чтобы англичанин не знал, что мы принимаем участие в покупке новой лодки. Ну, это нетрудно.

После этого человек вынул из кармана «Правду» и погрузился в чтение.

Когда Келлер пришел в квартиру в доме эмира Бухарского, его встретила худенькая особа с преждевременно увядшим лицом, в пенсне. Адель Ивановна, немка детей Ли.

Увидев Келлера, она всплеснула руками и заплакала.

— Николай Иванович, телеграмма! Приезжает!

— Да, — сказал Келлер, притворяясь спокойным. — А через сколько времени она может быть здесь?

Тут он обратил внимание, что за спиной Адели Ивановны стоят Катишь и Минька, оба с испуганно-радостными лицами. Большие, как у Ли, глаза Катишь блестели от волнения.

— Точно нельзя сказать, Николай Иванович, — сказал четырнадцатилетний Минька начинающим ломаться голосом. — Сейчас поезда приходят как придется, а мамочке нужно идти восемнадцать верст до станции пешком — подводы никак не достать.

— Николай Иванович, зайдите на минутку ко мне, я вам передам одну вещь, — сказала Адель Ивановна.

Келлер пошел за ней.

— Мне пришлось перейти в комнату для прислуги, моя занята. Вот вам письмецо от Елизаветы Михайловны, забыла вам передать вчера утром.

Адель Ивановна вышла. Келлер сел на стул, должно быть принесенный из столовой, и стал читать. Мелким почерком Ли было написано:

«Ужасная тоска по тебе гонит меня из дому. Я, как преступница, не могу найти себе места. Когда я после твоего отъезда прожила без тебя шесть месяцев, не имея о тебе сведений, я не то что успокоилась, но чувство тоски как-то притупилось. Все уже стало безразлично. Оставались одни воспоминания. Когда порой я представляла тебя без себя или нет, наоборот, я жить больше не хотела. Говорю серьезно, я жить устала, все лучшее изжито. А питаться воспоминаниями я не могла. В дороге же нечего особенно стараться о смерти, случаев масса. Но вот приезжаю домой и узнаю, что ты был. Зачем ты приехал? Ты помнишь, как я просила тебя взять меня с собой? Ты оставил меня без твоих забот и без нравственной поддержки. А мне было так тяжело жить! Да, я иногда едва-едва выкарабкивалась… Ну, да это все равно! Да, так вот, я безумно жалела, что не видела тебя. Мне сказали, что ты приедешь через две недели. Прошло два месяца, а от тебя хоть бы весточка! Если б ты мне сказал, куда приехать, я бы бросила все и пошла бы вслед за тобой. Но ведь ты не зовешь меня! Уезжая теперь из Петрограда, я хватаюсь за эту возможность, как утопающий. В продолжение двух месяцев прислушиваясь к каждому звуку, я совершенно извелась и измучила всех домашних. Будь добр, родной, или возьми меня с собой, или оставь меня совсем. Прошу тебя ради всего, что было тебе в жизни дорого, не мучь меня этой надеждой! Пусть в тебе будет достаточно мужества сказать мне это прямо! Будет лучше. За такую мою большую к тебе любовь.

Целую, думаю и молюсь за тебя.

Твоя Ли.

П.С. Денег не оставляй».

Келлер задумался. Мухи бились в оконное стекло с такой силой, будто они хотели во что бы то