Секретный курьер - Александр Гефтер

в теплушке, смрадной, набитой до того, что люди не выходили, чтобы не потерять места, двое суток… Не успела показать! Да и не к чему! Разве он мог остаться из-за этих лапотков?.. И английской книги не успела показать… Хотела прочитать ему страничку из Диккенса, чтобы заставить его гордиться ее произношением. Шесть месяцев она так усиленно работала над английским, чтобы при встрече сделать ему сюрприз… И большой каталог Эрмитажа! Господи, и этого не успела показать! Так проштудировала школы!

Три часа вместе промчались с такой быстротой… На краткий миг коснулись друг друга и расстались… Ушел. Только что еще были объятия, на шее еще горит маленький красный след… Если бы его можно было сохранить навсегда…

В углу смутно вырисовывалась ваза с засохшими прошлогодними хризантемами. Торчат, как скелеты. Они дождались новой встречи, теперь их больше не нужно. Новых нет, значит, не будет и нового свидания… Как он был нежен!

Эту ночь он проведет в лодке с каким-то англичанином. Рискует жизнью из-за этого человека… Аза меня не отдаст своей жизни!

Мысль эта ее поразила. Действительно, так. «При первом прощании он говорил, что должен бежать, потому что, оставшись в Кронштадте, погибнет. Вот он бежал и разбил мою жизнь. Конечно, я не могу жить без него, без его нежности. Но есть другие соображения, мужские, непонятные. Он отдает свою жизнь за дело спасения. Выходит, однако, что он отдает ее за чужого человека. А за меня? А я отдам свою сейчас, сию же минуту, без колебания. Отдам!»

Она заметалась в тоске, сидя в том самом кресле, где ждала прихода Келлера, заслышав шум его шагов… Она с такой силой прижала к груди его голову, что ей сделалось больно. Надо было умереть в тот момент. Но у нее была надежда… Когда он поднял голову, она увидела, что он плачет. Не думала, что может плакать. Кудрявые русые волосы и брови расходятся в разные стороны, как ласточки…

В черной раме окна стремительно сверкнула молния. Через несколько мгновений раздался важный и медлительный раскат.

По крышам зашумели тяжелые капли.

Ли вскочила со своего места. Закрыла окно. В углу, перед образом, теплилась лампадка.

— Скорей, скорей, молиться за его жизнь!

Она опустилась на колени в привычной позе. Каждый вечер она молилась за его жизнь, но эта ночь особенная. До утра!

— За воина Николая, — сказала себе Ли машинально. — Значит, как всегда, это будут те же слова? Сегодня нужно другое. Я должна придумать особенные слова в эту ужасную ночь. Простые, разговорные? Умолять, как справедливого судью. Привести все, что можно, в его защиту.

Ветер нажал на стекла с такой силой, будто хотел их выдавить.

— Он сейчас на море. За морехода Николая? Нет, не то. Нужна жертва. Я ее принесу. Ну, вот моя клятва: я отказываюсь от своего счастья, я согласна никогда больше не видеть его, никогда. Пусть никогда больше не обнимет он меня, пусть никогда не увижу я его и не услышу, только Ты, Всемогущий, спаси его в эту ночь! Что-то темное было сегодня вокруг его головы, когда он уходил, а раньше всегда бывал свет. Спаси его! Пусть он будет жив! У меня много грехов, я готова была совершить величайший грех, оставить своих детей, чтобы следовать за ним. Не прощай мне этих грехов, только спаси его!

Она коснулась лбом пола и замерла.

Дверь скрипнула, послышался голосок Катишь:

— Мамочка… — начала она, но, увидев, что мать молится, так же тихонько вышла, как вошла.

Через час она все еще стояла на коленях. Буря прекратилась, и с поголубевшего неба полились лунные лучи. На душе стало легче, значит, дошло. Теперь — обыкновенные молитвы!

Колени затекли, спине было больно, но от этого рождалась радость.

— До утра, пока не покажется солнце! — и она заплакала сладостными слезами.

ГЛАВА XVIII

Павел Павлович доставлен на берег Финского залива и находился в избе стрелочника Бубликова, в лесу, у станции «Раздельная».

В полночь за ним и Келлером придет моторный бот, идущий со скоростью семидесяти километров в час, и доставит их в Терриоки, в тепло, уют и безопасность… Если все пройдет благополучно…

Келлер потянулся на огромном клеенчатом диване, встал и вышел на крыльцо. Несколько белых кур, гордость Бубликова, подбежало к нему в надежде на корм.

Из сарая послышалось мычание голодной телки.

«Как упорно цепляется Бубликов за прошлое, — подумал Келлер, — все не может забыть, что у него был трактир на Лиговке. Могучий Бубликов! Кого он напоминает, в своих сапогах с невероятными голенищами? И этот огромный живот! — Фальстафа! Только не характером, этого уж никак не скажешь. Грозен и бесстрашен Бубликов, но и хитер. Ждет все, что белые возьмут верх, и тогда получит обратно свой трактир.

Близко, совсем как на ладони, разлегся на вечерней палевой воде Кронштадт. Густое, черно-багровое облако дыма обволакивало его. Бубликов говорит, что это горят интендантские склады, которые подожгли комиссары, напутав в отчетности.

Дым мешал Келлеру определить погоду. Он повернулся направо. Отвратительное бурое облако застряло к вышине на бирюзово-оранжевом вечернем фоне.

«Придут или нет за нами англичане, все же надо выйти на рандеву, — миля к югу от северного плавучего маяка. Сигнал аккумуляторным фонарем „твердо» семь раз».

Опять замычала голодная телка. Из-за угла избы прошла в сарай жена Бубликова, неся легко, не сгибаясь, ведро с помоями, телкин харч. Огромная, плотная, белотелая, под стать мужу. Совсем Кустодиевская баба!

Скоро она вернулась. На ее молодом, красивом розовом лице была улыбка, открывающая блестящие зубы.

— Пожалуйте, барин, чаи пить. Варенье вам будет на прощанье. И Павел Павлович ждут, — сказала она низким голосом, продолжая улыбаться. — Помог бы вам

Господь добраться счастливо. — Лицо ее сразу перестало улыбаться. — Мученики вы. Вас-то я еще пойму, а что англичанин согласился за нас страдать — вот что удивительно.

В низкой большой комнате, полной жужжавших мух, за покрытым клеенкой столом с самоваром и вишневым вареньем сидел Павел Павлович.

Его худощавое лицо успело обрасти жидкой бородкой. Был он в полупальто солдатского сукна, обмотках и грубых военных башмаках.

Он красен, глаза его порой закрываются, но Келлер знает, что не заснет он. Знакомое ему самому по первым походам состояние. Не дрейфит человек, владеет собой, а все же клонит ко сну. Потом пройдет.

Стали пить чай. И сахар нашелся у хозяйственных Бубликовых; в песке, правда.

Вошел огромный Бубликов. Осторожно устроил на стуле свое семипудовое тело, положил на пол фуражку и придвинул к себе большую