Секретный курьер - Александр Гефтер

— Я люблю тебя больше своей жизни, больше своих детей, больше всего. — Она провела холодными пальцами по его щеке. — Не бойся, я не сошла с ума. Но ты не поймешь. Может быть, потом… Оставайся жив, это все, что мне нужно, но не приезжай больше! Тебе надо спать сейчас. УАдели Ивановны ляг. — Она встала. — Я пойду распоряжусь.

Келлер опустился перед ней на колени и крепко обхватил ее руками.

— Ли, очнись, ты какая-то странная, Ли! Умоляю тебя, скажи, что случилось! — шептал он в отчаянии.

Ли взяла его за щеки обеими руками и приблизила его лицо к своему. Келлеру показалось, что она поцелует его сейчас. Но она этого не сделала. Посмотрела прямо в упор, не мигая и произнесла:

— Я дала обет.

Глаза ее были сухи и спокойны.

Неделю, предшествовавшую походу, Келлер почти безвыходно провел у Вюрца. Павел Павлович больше не ночевал там, но иногда заходил. Его подозрения оправдались.

— Не убьет открыто и не предаст открыто, — говорил Павел Павлович. Келлер чувствовал, что это правда.

Можно было найти себе и другое местечко для ночлега, но где? В дом эмира Келлер больше не заходил. Не находил в себе сил достаточно. Да и Ли просила его об этом же. Если с ним произойдет что-нибудь нехорошее у Вюрца, значит, так суждено. Даже будет лучше. Его душа омертвела, будто в нее вспрыснули кокаин. Ничего не чувствует.

По ночам стоило ему закрыть глаза, сейчас появлялись низкие и упругие, похожие на огромные лапы сколопендр, тростники-хвощи. Он вскакивал с бьющимся сердцем и долго не мог уснуть после этого.

Постель его стояла за перегородкой в столовой. Часто в этой комнате засиживались за чайным столом Жоржета и Щетинин. Однажды он слышал, как тот рассказывал девушке свою жизнь.

— У меня странная, необычайная семья, — сказал он как-то. — Я не знаю, есть ли на свете еще такая. Мой отец произвел над всеми нами жестокий опыт.

Продолжения Келлер не слышал, так как заснул. Другой раз он слыхал, как говорили про него самого.

— У него железный взгляд, — сказала Жоржета. — Я думаю, что никогда, решительно никогда он не боится.

— Таких людей не бывает, — ответил Щетинин. — Все боятся. Но я думаю, что он держится спокойно, и мне будет удобно с ним.

— А когда вы пойдете? — спросила Жоржета. — Лучше было бы, если б вы пропустили разик, как я вам советовала.

Он ничего на это не ответил.

— Хотите в шестьдесят шесть? — спросил он затем.

Нечто новое вошло в жизнь Келлера: довольно большой пакет шифрованных донесений Павла Павловича в Финляндию. Завернутый в тонкую клеенку, он лег в задний карман брюк, непринужденно занял там место, как господин, которому должны служить верно и беззаветно, а если понадобится, то и отдать за него жизнь. Правда, замученную, полуусыпленную, но жизнь.

Этот пакет был частью Павла Павловича. Все, что он собрал за ряд месяцев своего пребывания в России. В нем же были условия встречи с глиссером или с кем-нибудь из курьеров, кто вывез бы его, наконец, на свободу.

Тяжелый и плотный, он все время заставлял чувствовать свою тяжесть, во все время похода, длившегося восемь дней, днем и ночью ни на минуту не выпуская из своей власти. Под конец он стал казаться Келлеру какой-то опухолью, сросшейся с его организмом, злокачественной опухолью, которую смогут вырезать только в Финляндии. Никто на свете не должен увидеть этот пакет, а если увидят, то будет конец.

На скамейке вагона, в телеге, в лодке он все время напоминал о себе, о своем грозном присутствии. Как на склянке с ядом, на нем нужно было бы изобразить череп и две скрещенные кости.

«Теперь я двойной, — думалось порой Келлеру, — теперь я уже не я, теперь это мы. Я и пакет».

Не доезжая Режицы, откуда дальше предстояло передвигаться на лошадях и пешком, на одной из станций всех пассажиров загнали в помещение вокзала для проверки документов. Была уже ночь, и все помещение освещалось одним фонарем. В этот момент пакет ощутился внезапно, как живое существо.

«Я-то пройду, — мелькнула у Келлера мысль, — а вот как он?»

Но документы были безукоризненны, и оба прошли благополучно, Келлер и пакет.

На последней станции удалось поместиться в вагоне второго класса, совершенно пустом. Занималась заря, предметы вырисовывались едва-едва. Келлер задремал. Это была первая ночь за четверо суток, что можно было поспать немного. Проснулся он от толчка. Толкнул Щетинин.

— Поглядите-ка, — сказал он, улыбаясь, и показал на плакат, висевший на противоположной стене.

Там было написано: «Берегитесь шпионов! Вокруг нас враги! Товарищи, стойте на страже! Смерть предателям!»

«Это для нас с пакетом написано», — подумалось Келлеру.

В Режице вышли. Дальше предстояло пробираться на лошадях и пешком, если лошадей не достать. Наняли извозчика, который должен был доставить их на мызу родителей Щетинина.

— Странно, на городской пролетке по проселочной дороге! Неужели никто не обратит внимания? Хотя время необыкновенное. Очевидно, местные комиссары уже приучили публику к таким зрелищам. Вообще, должно быть, никто ничему не удивляется.

Действительно, встречались порой проезжавшие мимо крестьяне и мещане, но никто не выражал удивления при встрече с ними. Хлеб был уже снят в тех местах, где он был, по крайней мере, посеян… Грачи в одиночку прыгали по сухой и твердой земле, стуча крепким носом по затвердевшим комьям. На бесконечном горизонте клубились темно-серые тучи.

— За этим поворотом до нас остается девять верст.

— А вас ждут? — спросил Келлер.

— Не ждут в определенный день, а вообще ждут. Не поражайтесь ничему, что у нас увидите!

Из-за поворота показалась телега. Четыре красноармейца сидели на ней, свесив длинные ноги по сторонам.

— Неужели никто не догадается? Ведь совершенно ясно, кто мы. Так ясно!

Но телега благополучно проехала мимо. Один, сухой, с умными и злыми глазами, пристально посмотрел на них. Наверное, догадывается. Этот уже — наверное!

Однако ничего не произошло…

Дорога стала спускаться. Пролетка шибко пошла, стуча на рытвинах. Из-за дальнего леска показалась струйка идущего из глубины трубы дыма.

— Вон там наша мыза, — сказал Щетинин, показывая пальцем на дым.

Солнце село, когда они прибыли к Щетининым. На большом дворе две девки, высоко подоткнув юбки, месили навоз с соломой.

На крыше длинного и низкого дома стоял в гнезде на одной ноге аист. Он четко выделялся на вечернем небе. Рыжебородый мужик распрягал лошадь, маленькую, с раздутым животом. Другой помогал ему.

— Вот мы и