Секретный курьер - Александр Гефтер

надо забирать. Верст восемнадцать по дуге. Там большею частью болота. Затем лесом версты четыре, а там одну версту — довольно собачья вещь, трясина. Я только что оттуда. Большевики не могут себе представить, чтобы можно было отважиться на переход через нее. Жена в крестьянском платье шла по прямой от Квапана, а я через трясину-матушку со старшим Никитиным. Он болен сейчас, у него лихорадка. Мы пойдем теперь с его младшим братом. На озере без проводника невозможно выбраться из тростников, когда к тому же под боком пост.

Они стали спускаться по ровному уклону дороги. Сосен уже не было больше — все березки, свежие, белотелые. Много орешника, росшего густыми кустами.

Солнце начинало греть, день предстоял хороший.

Вышесольский с дорожным мешком на спине шел впереди большими шагами, все время насвистывая оперные арии.

— А Павлик опять подрал в Петербург, — неожиданно сказал он, оборачиваясь к Келлеру. — Повадился кувшин по воду ходить… Не видел я этого Вюрца, но чувствую, что там что-то поганое. Но все равно, не отговоришь. Там девушка сидит на золотой веточке и песенки поет.

— А вы знаете, что эта самая девушка предсказала ему на картах плохой конец в этом походе? Может быть, поэтому он и решил вернуться?

— На картах? О, карты, о, карты, о, карты! — запел Вышесольский, сбивая палкой фиолетовые головки чертополоха, росшего по краям дороги.

Больше ни о чем они не разговаривали. Дорога становилась песчаной. Весной, вероятно, вода доходила до этих пор. Начались изгороди из длинных, отполированных песком жердей. Темно-серая изба, крытая побуревшим тесом, показалась сразу со всеми своими постройками.

Вышесольский ловко перепрыгнул через изгородь и пошел туда напрямик, между грядок неважного огорода.

Куры, низко склонив к земле тело и широко и с силой выбрасывая назад свои желтые ноги, с воплями кинулись от них. Собака с необыкновенно косматой мордой, похожей на лицо очень старого и некрасивого человека, давясь от злости, сипло лаяла из сарая, где виднелись сети.

Вышесольский постучал в окно.

Вышла женщина средних лет, в косынке и высоко поперек грудей перевязанном переднике.

— Уходили моего мужика, ваше благородие, — обратилась она к Вышесольскому, — лежит и трясется как осиновый лист. Войдите, полюбуйтесь! Сам-то боров, что ему станется, — добавила она и вдруг, неожиданно рассмеявшись, шлепнула ладонью Вышесольского по его широкой спине.

— Ты бы, барин, и обо мне подумал, а то все мужикам одним прибыль, как через границу идешь. Мне, слышь, платок привези, а то сейчас красноармейцу докажу.

В избе на лавке лежал рыжебородый мужик, покрытый зипуном и действительно дрожал, как от сильного холода.

— Все трясет? — спросил его Вышесольский серьезно. — Погоди, я тебе сейчас хины дам.

Он снял со спины мешок и стал в нем копаться. Жена вбежала в избу с испуганным лицом.

— Едут, едут! Лихие люди! Красноармейцы к нам едут на лошадях! Баню у нас сегодня берут! Я и забыла, что суббота, — продолжала она плачущим голосом. — Не поспеть вам отсюда выбраться, пропали ваши головушки, а через вас и нам беда!

— Подожди, Аксинья, — сказал ее муж, спуская с лавки ноги, — подожди, не скули! Бегите поскорее, посередь двора стожок сена. Вы в него и спрячьтесь. Заройтесь в него. Покажи им, Аксинья! — и он опять лег и накрылся.

Вышесольский и Келлер выбежали из избы и зарылись в сухом прошлогоднем сене.

Прошло немного времени, раздался гул подкованных копыт на убитой, плотной земле и фырканье лошадей.

Прибывших было несколько человек, судя по голосам. Лошадей подвели к стогу и стали с ними возиться, должно быть, разнуздывали. Затем стало слышно, как сочно захрустело под лошадиными зубами сено.

По двору зазвенели шпоры.

— Тетка Аксинья, приходи пару поддавать, — крикнул начальнический голос, — да мне спину потом растереть!

Звон шпор сразу затих. Ушли в баню.

Потянулись часы ожидания.

Разговаривать друг с другом сидевшие в стоге не могли, так как не знали, не оставлен ли был при лошадях человек.

«Вот мы с пакетом и влопались, — подумал Келлер. — Не спрятать ли его лучше на всякий случай отдельно, зарыть в сене? А когда беда пройдет, достать его тогда».

Мысль эта прошла в его мозгу так, между прочим, так как он знал, что с пакетом не расстанется ни на один момент.

От сенной пыли щекотало в носу и хотелось чихать. Свербило в горле, и не было сил удержаться от кашля.

Вышесольский лежал так тихо, что его совсем не было слышно.

Кашель начинал мучить все сильнее. Келлер изо всех сил напрягал мышцы живота и закусил до крови руку, чтобы удержать спазмы. Наконец приступ прошел. В у-шах звенело от напряжения. Мало-помалу он погрузился в забытье. Очнулся оттого, что почувствовал, что из-под него тянут сено. Хруст лошадиных зубов слышался совсем близко. Он прополз как мог дальше. Снова начался приступ кашля. Он беспощадно закусил руку. Кашель не проходил. Еще один миг, и он готов был выдать себя, пойти на смерть. У него больше не было сил сдерживаться! Вдруг раздался звонкий голос Аксиньи:

— Выходи, кто там имеется, — уехали кровопийцы!.. Он был свободен и мог кашлять!..

В избе было новое лицо: младший Никитин. Блондин, бритый, с густыми, свисающими, как у Ницше, усами. Лицо его было бы красиво, если б не слишком широкая лицевая ось и выступающие желваки жевательных мышц.

Он был среднего роста, широк в плечах и узок в талии. Он стоял перед лавкой, на которой лежал его брат, и что-то говорил ему, показывая с удрученным видом на свои лапти.

— Нешто это обувь, — услышали входившие, — нешто так рыбак обувается? Срамота! Когда приходится в воду заходить, цельный день потом с мокрыми ногами ходи!

— Ладно, брат, — сказал Вышесольский, — перейдем к латышам, куплю тебе сапоги. А теперь похряпать бы нам, соснуть, да и в путь. Будешь нашим предводителем. Гордись, брат!

ГЛАВА XX

Итак, предстояло дать около восемнадцати верст крюку, чтобы обойти стоявший у озера Лубань пост Квапан, помещавшийся на ветряной мельнице. В прибрежных кустах был заготовлен челнок для переправы. Перспектива приобрести на эстонской стороне сапоги воодушевляла рыбака Никитина-младшего, и в искренности его намерений нельзя было сомневаться — не выдаст и не обманет. Он бодро шел впереди, пружиня по зыбкой почве и продвигаясь, как бы танцуя.

Поле, по которому они шли, было покрыто яркой, свежей травой, такой, какая бывает только на болотистой почве. Кругом — бесчисленные молочаи. Несмотря на середину августа, в этих местах было так прохладно и сыро, что без движения тело озябло бы.

Вдали