Секретный курьер - Александр Гефтер

джентльмены! За русских! Я их люблю, но я не согласен с их литературой. У ваших писателей нет радости в жизни и потому в романах не бывает хорошего конца. Это очень вредно, я думаю. Нужно делать такие романы, чтобы все понимали, что доброе побеждает злое. Но должны быть препятствия, разумеется. Как трамплин. Нужно оттолкнуться, а не споткнуться, прыгнуть, а не упасть… Романы ваших писателей плохо заканчиваются. Это вредно. Нет желания борьбы. Вы не любите спорта. Никто из русских на Мурмане не играл в футбол. Это тоже плохо. Когда вы пьете, вы начинаете петь грустные песни и целуетесь с людьми, которых не уважаете. Я больше не буду говорить, но вы лично, Келлер, заслуживаете лучшего. Я пью ваше здоровье, джентльмены!

Сноу обращался только к Келлеру. Англичанин спал, откинувшись на спинку кресла, плетью свесив руку.

— Готов, — весело сказал Сноу. — Мы с вами выпьем еще. Вы мне нравитесь, только не надо таких глаз!

Голова Келлера сильно кружилась, когда, расставшись со Сноу, он вошел в маленькую каютку с одной койкой. Он снял сапоги и пиджак и бросился на узкое ложе. Тонкие, покрытые лаком дощечки потолка поплыли перед его глазами. Мысль, однако, текла свободно, даже с некоторой особой яркостью и легкостью, и собиралась в одном фокусе: о чем сейчас надо было думать.

Все внешние, не относящиеся к делу впечатления отбрасывались в сторону.

«Это, пожалуй, хорошо, что мне пришлось побывать на Мурмане. Я видел все лично и понимаю, как обстоит дело. Я видел своих и союзников… Очевидно, и на других фронтах происходит в этом роде. Неужели правы англичанин из спального вагона и этот Сноу? Что ж мне тогда остается делать? Рок! Он правильно определил, этот юноша. Мы все во власти рока. Я лично чувствую его так ясно! Я ни на одну линию не уклонюсь в сторону… Будто в душе болит зуб. Но иначе никак не может быть. Я пойду туда. „Ты увидишь свою женщину», — говорит Агафонов. Для него, конечно, это только женщина. Хорошо, не будем больше об этом!»

Вода за тонким железным бортом поплескивала с нежным звуком, напоминавшим голубиное воркование.

Наверху стюарт позвонил к обеду. Келлеру было лень пошевелиться, да и есть не хотелось.

«Я строил свою жизнь из кубиков, как мальчик строит дом. Он развалился, и обстоятельства не дают мне возможности построить его вновь. Но почему я все думаю о себе? Те, что постарше, умные, талантливые люди, с так называемым жизненным опытом, которые к тому же и дали жизни, а не только брали от нее, ведь им еще тяжелее… Как, однако, формулировать для самого себя необходимость идти на работу, из которой у меня мало шансов выйти живым? Надрыв? Отчаяние? Отчаяние имеется налицо… Самоистребление!»

Эта мысль поразила его. Он приподнялся с койки, уперся локтем в подушку и продолжал думать.

«Вернее всего — это. Я иду один, это хорошо. Я никого не вмешиваю в свою работу, ни на кого не рассчитываю, никого не стану упрекать в случае неудачи. Я буду всем доволен. Я пойду один, как матерый волк, сам ушедший от стаи. И я погибну, как мужчина, без стона, как погиб Кроми… „Ты погибнешь!» Как она это крикнула тогда!.. Воспитатель из Павловского военного училища застрелился в первый день революции. Он был монархист и поступил правильно, со своей точки зрения. Я не монархист, моя родина гибнет, атмосфера, в которой я могу дышать, — ее нет!»

Стюарт звонил в колокол у самой двери. Затем, приоткрыв дверь, он вежливо сказал: «Вар шо гуд тиль бурде». Он настойчиво приглашал Келлера к столу.

В кают-компании было мало народа. Пароход шел в Вардо наполовину пустой. Сноу был совсем свеж. Он сидел по правую руку от капитана и ел с аппетитом.

— Вы не знаете, где Грин? — спросил он Келлера про англичанина-коменданта. — Неужели этот парень не умеет пить виски, а еще моряк! Итак, мы едем с вами в Америку. Я вам устрою визу.

— Может быть, потом, а теперь я не думаю.

И Келлер положил себе на тарелку шар под белым соусом. Треска, которую так любил Ранау.

В Вардо пришлось прожить несколько дней, поджидая, пока придет пароход, совершавший рейсы между Нарвиком и этим городом. Келлер остановился в знакомом «Норд Поле».

В отеле не было перемен. За столом рассказывали, что хозяйка на днях выиграла в лотерею тридцать тысяч крон, но по ее виду нельзя было думать, что это событие произвело на нее большое впечатление. Она по-прежнему хлопотала на кухне.

К концу обеда появилась молодая полная дама и заняла место рядом с Келлером. Посмотрев на нее, он едва не вскрикнул от удивления. Это была Эжени из Мурманска, обитавшая там в «Зверинце». Она очень обрадовалась этой встрече.

Келлер совсем забыл, что она за неделю до него уехала из Мурманска в Гаммерфест для каких-то покупок. Теперь она возвращалась обратно.

Вечером Келлер сидел у нее. Эжени болтала без умолку. За два дня, что она провела в одиночестве, меж молчаливых норвежцев, она порядком соскучилась.

Она приняла его в легком халатике, мало стеснявшем ее полную фигуру. На ее белокурой голове была черная лента с кокардой английского моряка, подарок приятеля.

Говорили о любви. По ее мнению, самым привлекательным в этом чувстве является сознание сладкой невозможности достижения объекта. Условиться, например, никогда не встречаться, — как бы это было просто. Как бы ни хотелось этой встречи.

Она рассказала про удивительный роман одной своей петербургской подруги. Сын безумного баварского короля Людвига был главным персонажем в этой удивительной истории. Он влюбился в ее подругу по фотографии, переписывался с ней, но ни за что не хотел с ней встретиться. Когда он уезжал за границу, то иногда присылал ей театральные билеты на те пьесы, на которых он был. Он брал всегда два места, одно для себя, другое для нее. Незримо она всегда была с ним вместе.

Когда он умер (известие о его смерти было в газетах), однажды раздался в квартире ее подруги телефонный звонок. Говорил умерший.

Эжени, рассказывая об этом случае, была очень грустна и лирична.

Они сидели рядом на маленьком диванчике. За окном бушевал южный ветер, от которого дрожали стекла. Должно быть, на море было очень жутко и плохо. А в комнате было так уютно, так хорошо пахло духами, была атмосфера женственности… Эжени неожиданно положила голову на плечо Келлера и нашла своей теплой и мягкой рукой его руку.

Когда утром им пришлось расстаться,