Секретный курьер - Александр Гефтер

— Вот и я, — произнес он своим хриплым голосом. — Прямо к тебе, тихим шагом, робким зигзагом. Здорово, дорогая!

Они обнялись. Была добыта бутылка джина. Выпили по стакану, дали Покоеву тоже. Он выпил и сразу заснул.

— Ну что же, когда воевать будешь? — спросил Агафонов. — Мне кое-что известно про тебя. Должно быть, пойдешь курьером в Петербург. Это ничего, хороший номер. Увидишь свою женщину. А ты уже успел геройствовать, я слышал. Спасал. Ничего, хорошо. Мне англичане говорили. А я проездом в Архангельск. Так, на недельку, погощу здесь. Ну и дыра! И темень какая! Буду бегать каждое утро. До пяти километров. Знаешь что? Пойдем в наш вагон. Я у англичан остановился. Выпьем там. Это хорошо.

Келлер знал, что английский штаб стоит в спальных вагонах на железнодорожном пути, в порту. Ходьбы туда было с полчаса, и Агафонов несколько раз пускался бежать бегом по дороге, чтобы рассеять полярную тоску, как он говорил.

Когда он подходил уже к вагону с ярко освещенными окнами, он неожиданно сказал:

— Экстренно нужны два белых песца. Где достать, не знаешь? Для Ла-Вальер. Я с ней жил потом в Стокгольме. Прелестная женщина!

— Вот он, герой, спасатель! — крикнул он затем по-русски, входя в вагон и указывая на Келлера. Там сидело и стояло человек десять.

Все это были молодые люди, не старше двадцати пяти лет. Они были одеты в форменные френчи и в те удивительные «бричес», от которых сходило с ума русское послевоенное офицерство. Все высокие (один только ниже среднего роста), сухощавые, стройные, они напоминали породистых скакунов. Печать особого практического изящества лежала на каждом из них.

В плотности и добротности материала их одежды, их поясов и плечевого ремня из толстой кожи заключался никому другому недоступный стиль красоты, английский шик. Все были начисто выбриты, гладко причесаны и напомажены. Если б они ждали прихода короля, им нечего было бы прибавить к своему туалету.

«Великолепные люди», — подумал Келлер.

Это были русские англичане, покинувшие Россию во время войны, чтобы пойти на войну в рядах своих войск. Но они были и русскими. Говорили по-русски, некоторые с московским, некоторые с петербургским акцентом. Но называли они друг друга не по именам, как это делают в России, а по фамилии, и в этом сказывалось их пребывание в английской армии.

Келлера и Агафонова встретили спокойно и дружелюбно. Келлеру, однако, не сказали комплимента, но сразу поднесли большую порцию виски. Выпили, впрочем, и все присутствовавшие и чокнулись с Келлером. Затем выпили за русский успех, за благополучную поездку в Архангельск и за какую-то Дженни, живущую в Дублине.

Потом стали с горячностью обсуждать предстоящий футбольный матч «Арми — Нэви».

Потом Агафонов и капитан Смол (тот, что был пониже других ростом, черноволосый) пробовали силу, перегибая руку. Сначала Смол перегнул Агафонову, а затем Агафонов два раза подряд перегнул Смолу.

Потом пили бренди. Начался шум. Пели песни. Сначала знакомую «Ит из э лонг уэй ту Типеррери». Знакомую по Петербургу. В русских домах, где говорили по-английски, знали эту песню.

Один офицер в роговых очках, тонкий и женственный, подошел к Келлеру и признался, что любит Россию, как Англию. Он был трезвей прочих.

— Скажите, что происходит? — спросил его Келлер. — Итальянцы оставляют Мурман и возвращаются к себе. А вы, англичане?

— Я ничего не могу сказать, — ответил англичанин, сморщив лоб, — но я уверен, что мы уйдем последними. Но ведь вы, русские, о чем думаете вы? Почему у вас до сих пор ничего не готово? Ведь мобилизация до сих пор не начата. Под Архангельском как будто что-то происходит, а здесь тишина и покой. Послушайте, завтра у нас концерт. Опять госпожа Белова будет петь «С далекой родины звучат колокола», и все будут умиляться. Что это такое, ведь это ужас! Слушайте, знаете, что я вам скажу, — он тихонько тронул Келлера двумя пальцами за плечо, — рок! Над вами повис рок. Вы все как будто бы во сне, из которого не можете проснуться. Мы думали, что разбудили вас. Посмотрите, сколько вам всего навезли! Чего тут нет! И чем это кончится? Это все останется большевикам, если вы не преодолеете своей апатии. Вы хотите, чтобы вами обязательно командовали иностранцы, вы не можете без какого-нибудь Рюрика. — Он отошел на шаг назад и пристально, слегка пригнувшись, посмотрел в глаза Келлеру, словно желая убедиться, может ли он, Келлер, без Рюрика. — Люк хир, — сказал он по-английски. — Что произошло на прошлой неделе под Шенкурском! Восемьдесят человек американцев без всякой разведки пошли в лес истребить засевших там большевиков. Всем им отрубили головы. Тамошние большевики, лесные люди. Как это по-русски… Они дроворубцы. Они отрубили головы восьмидесяти американцам, как индейцы в Америке сто лет назад. Это ведь ужасно! И сегодня американский консул пишет, что Америка не будет воевать с Россией. Он прав. Но они прислали пароход с спортивными принадлежностями в Архангельск, эти американцы. Они правы, совершенно правы.

— Ну да, я об этом всем уже слышал, — сказал Келлер, — но забывают, однако, о том, что в России были другие условия. В России после революции разошлись по домам четырнадцать миллионов вооруженных людей. Извольте-ка идти на них с пукко, как финны. Нет, знаете, говорят, что легче судить со стороны. Нет, судить можем мы, и только мы, из середины. И еще одна вещь. Немцы, подавшие руку Маннергейму. Как жаль, как бесконечно жаль, что Гофману не дали пойти на Петербург! Я говорю это со своей, русской точки зрения и знаю, что говорю ужасную вещь с точки зрения союзнической. Можете объявить меня изменником. Война не кончена.

— Что вы, что вы, — сказал англичанин. — Ваше мнение и я уважаю. Может быть, вы и правы. Во всяком случае, мы уйдем последними.

Неизвестно, как это вышло, но все общество отправилось куда-то на оленях. Кто заказал их, это прошло совершенно незаметно, но олени, как выяснилось, уже давно ждали у железнодорожного полотна. Стояли двое нарт, каждая на пять человек. Запряжка из четырех оленей.

Келлер видел их так близко впервые. Олени были совсем маленькие, до пояса человеку среднего роста, но у них была очень широкая спереди в обхвате грудь. Поражала распластанность их двойных копыт, благодаря которой они могли бежать, почти не проваливаясь в глубоком снегу.

Олени стояли, понурив головы с широкими ветвистыми рогами. Большие черные влажные глаза их, опушенные густыми ресницами, были прекрасны.

Маленькие плотные лопари в меховых одеждах и капорах стояли у нарт неподвижно, опустив руки, и безучастно смотрели на огромных для них