Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

и широким жестом придвинул к нему тарелочку, на которой лежали два фруктовых батончика Felsche Fruchtriegel и плитка шоколада Manner. Насколько знал Гейне, эти продукты входили в дополнительный рацион горных стрелков. Каким боком он касался эсэсовского палача, оставалось только гадать.

— Берите, не стесняйтесь! Сейчас я вас кое с кем познакомлю.

— С кем же?

— Минуту терпения! — Весь разговор благожелательная улыбка не сходила с «добродушного» лица зондерфюрера.

Ждать пришлось недолго. Скоро в дверь постучали. На пороге стоял, вытянувшись в струнку, военнопленный красноармеец по кличке Батя.

— Вызывали, господин зондерфюрер?

Зондерфюрер вместо ответа показал на него пальцем:

— Этот человек склонял вас к побегу?

Демьянов сделал удивленные глаза и растерянно пробормотал:

— Да. Этот. А…

— Это наш человек. Мы вас просто проверяли. Что поделаешь? Служба!

Гисс, словно извиняясь, развел руками и, достав из нагрудного кармана пачку Juno, сигарет много более дешевых, чем элитные Imperium, протянул Бате.

— Возьмите, Сверчков, и можете идти.

Батя принял подарок, и лицо его буквально расплылось от удовольствия.

— Благодарю, господин зондерфюрер! Хайль Гитлер!

Он повернулся к Демьянову, лицо его сразу приобрело снисходительно-наглое выражение.

— А ты молодец, инженер. Удивил! — произнес Сверчков покровительственным тоном. — И правильно. Жизнь — одна! Как там у поэта: «Я до конца презираю истину, совесть и честь, только всего и желаю: бражничать блудно да есть…»

— Идите, Сверчков, — прервал его откровения Гисс и нетерпеливо махнул рукой.

Батя театрально поклонился, поцеловал подаренную пачку сигарет и спиной отступил за дверь. Демьянов проводил провокатора растерянным взглядом, но едва заметная усмешка на мгновение промелькнула в его глазах.

Глава двадцать девятая

В Центральном доме литераторов на Поварской был день приема посетителей. Несколько лет назад правление Союза писателей приняло решение выделить время и назначить дежурных из членов писательской организации, чтобы наконец как-то упорядочить работу с неуправляемой массой творческих личностей, толпами осаждавших любые учреждения, как-то связанные с раздачей благ литературного процесса. Но все усилия были тщетными. Количество желающих любой ценой заполучить заветную корочку члена писательской организации только росло. Понимание, что писатель — это серьезная профессия, у таких посетителей отсутствовало совершенно. По их мнению, труд этот был очень прибыльным и больших усилий не требовал. Понять их можно, если знать, что заработная плата в структурах Союза раза в два-три превышала среднюю по стране. А ведь существовали еще единовременные ссуды и субсидии, бесплатные путевки на море и персональные дачи. Было чему позавидовать простому обывателю!

В свое время много шума наделал фельетон о широко известном в узких кругах драматурге Борисе Бобовиче, который за всю жизнь не написал ни строчки, что не мешало ему регулярно получать субсидии, путевки на курорты и просто денежные выплаты, поскольку считался в писательской организации глубоко больным человеком. Валентин Катаев как-то сказал о нем: «Если бы не тяжелая болезнь, он давно бы умер с голоду». Само собой, при таком положении дел поток желающих приобщиться к живительному источнику Литфонда не иссякал, а только рос день ото дня.

В ЦДЛ дежурил молодой поэт Михаил Луконин, с которым Демьянов поддерживал приятельские отношения. В марте сорокового Миша вернулся с советско-финской войны и продолжил учебу в Литературном институте, но с другом ему встретиться долго не удавалось из-за бесконечных дел, накопившихся за время отсутствия. В писательской среде Луконин слыл очень добрым человеком. Графоманы, быстро прознав про доброту Михаила, толпами стекались в ЦДЛ во время его дежурств. И в день, когда Демьянов шел на встречу к другу, в небольшую приемную набилось немалое количество народу. Секретарша записывала пришедших на разные листки: вызванных — на один, пришедших на прием без вызова — на другой.

Секретарша оказалась одной из постоянных клиенток Демьянова. Он приветливо кивнул ей и, не останавливаясь, направился к двери кабинета. Но у входа путь ему преградил здоровый мужик с приплюснутым лбом, носом-картошкой и красными оттопыренными ушами без мочек.

— Гражданин, куда прешь? Сейчас моя очередь будет!

— Я не на прием, — произнес Демьянов, мягко отстраняя мужика рукой. — Я не писатель.

— Что с того? — обиженно крикнул лопоухий в спину. — Может, я тоже не писатель!

— Не орите, товарищ! Не в трамвае! — строго одернула его секретарша. — Ждите. Вас вызовут.

В это время в кабинете дежурного на видавшем виды венском стуле в романтической позе лорда Байрона развалился странный посетитель, больше всего похожий на бродягу без определенного места жительства и занятий, при этом запах, исходивший от страдальца, явственно сигнализировал окружающим, что человека с утра ломало сокрушительное похмелье.

Рядом на краю письменного стола восседал, скрестив руки на груди, красный как рак Миша Луконин. По всему его виду чувствовалось, что, несмотря на всю мягкость и добродушие, сидящий напротив посетитель каким-то образом умудрился довести его до крайней степени раздражения.

— Ты чего тут сидишь? Рассуждаешь, как большой, о Рильке, о Фолкнере, а на уме трехрублевка на пол-литра.

Луконин порылся в кармане брюк и, вынув мятую трешку, протянул просителю.

— На, иди, но пей не в ЦДЛ, здесь и без тебя удальцов хватает.

Проситель изменился в лице, вскочил со стула и, взяв двумя руками протянутые деньги, заскулил что-то о безмерной благодарности. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Демьянов.

— Иди уже! — нетерпеливо отмахнулся от просителя Луконин.

Когда за пьянчужкой закрылась дверь, Михаил бросился в объятия друга.

— Шурка! — воскликнул он, тряся Демьянова за плечи. — Сколько мы не виделись? Молодец, что пришел!

В дверь настойчиво постучали. Луконин тут же принял строгий вид.

— Войдите. Посиди десять минут, — кивнул Демьянову. — Приму последнего, и пойдем пообедаем.

В дверь вошел тот самый мужик с приплюснутым лбом. С собой он тащил огромный чемодан, судя по тяжести, битком набитый результатами литературных озарений автора.

— Здравствуй, товарищ! — пафосно воскликнул вошедший, протягивая Луконину потную руку.

Луконин руки не принял.

— Чего нужно? — спросил он неприветливо.

— Вот, товарищ, — ответил тот, указывая на чемодан. — Встал, как говорится, на точку литературы!

Видя недоумение на лице Луконина, он тут же пояснил сказанное:

— Я работник, так сказать, отвлеченный, бросил работу фрезеровщика на заводе, все продал, развелся с женой, приехал сюда.

— Зачем же ты это сделал?

— Хочу печататься!

Он достал из чемодана увесистую тетрадь и протянул Михаилу.

— Прочти, товарищ! Насладись, так сказать!

Луконин задумчиво полистал тетрадь и молча вернул хозяину.

— Ну, стоит печатать? — Мужик заискивающе улыбнулся.

— Нет.

— Почему?

— Это безнадежная вещь. В любой редакции тебе то же самое скажут. Так что бери свой чемодан и возвращайся домой. К жене. К друзьям. На завод. И больше не чуди!

— Нет, я пойду в Союз. — Мужик упрямо поджал губы. — Скажи по-товарищески, товарищ