Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Профессиональные флейтисты (кларнетисты, гобоисты, фаготисты и другие) – «товар» штучный. Буквально единицы становятся ими после окончания музучилища или консерватории. Музыкальное училище – среднее специальное учебное заведение, консерватория или, в просторечии музыкантов, «конс» – ВУЗ. Однако диплом консерватории – вовсе не гарантия устройства на работу в один из двух главных симфонических оркестров города – театра оперы и балета или филармонии. Тем не менее, я, и не только я, не раз говорили Форину: «Подумай про конс». Он в ответ: «А зачем?» На первый взгляд, действительно – зачем? Статус штатного музыканта оркестра театра – мечты выпускника консерватории – достигнут. Закрепиться в одном из двух главных оркестров Казани дорогого стоило – жесткая конкуренция в них постоянная, но при прочих равных условиях наличие диплома об окончании консерватории – весомый козырь.

Это как основные составы профессиональных команд по футболу или хоккею. Как правило, их тоже бывает по одной в каждом крупном городе, и неважно какой лиги. Статус академического театра – свидетельство принадлежности к «высшей лиге». Потому и проводятся регулярные аттестации музыкантов оркестра, ведь консерватории выпускают дипломированных специалистов ежегодно, приезжают соискатели из других городов – «составы команд» меняются и в спорте, и в искусстве.

* * *

Музыка! Она – основа и стержень спектакля. Недаром авторство балетов приписывается композиторам, а не постановщикам-хореографам. Кто автор «Лебединого озера»? Правильно, Чайковский, а не постановщик Мариус Петипа! Музыка может жить сама по себе и без танцевальных «па», тем более что хореографические прочтения балетов меняются постоянно. Помню, как в каком-то сильно «прогрессивном» театре гендерно-толерантной Европы поставили «Лебединое» мужским составом. Да уж, Одетта-мужик – это что-то с чем-то! Или когда четверо здоровых мускулистых ребят в балетных пачках и пуантах исполняли «Танец маленьких лебедей». А вот музыка балета неизменна вот уже почти 150 лет.

Поэтому мне всегда немного обидно за музыкантов, сидящих внизу, во мраке оркестровой ямы. Часто исполняемые ими инструментальные партии не менее сложны, чем танцевальные или оперные партии театральных прим, однако овации, восторги, букеты цветов достаются не оркестрантам, а тем, кто на сцене, в свете ярких софитов. Иной театральный «обыватель» скажет: «Ну, что-то там играли в темной яме, то ли дело ярко разодетые певцы и танцоры на сцене». И максимум, чего удостаиваются оркестранты – это вежливые аплодисменты, когда их, скромных тружеников Мельпомены, легким мановением рук дирижер поднимает со своих сидений. Несправедливо. Что ж, к сожалению, «се ля ви» – такова жизнь, или «бу тормыш» по-татарски. Впрочем, дирижеру цветы всё же дарят.

Не раз пробовал сыграть с листа флейтовые театральные партии. «М-да, – говорил Форину, сложные-то какие!» Он ухмылялся: «А ты, Пецца, как думал? Представь, что тебя, тоже знакомого по урокам труда в школе, скажем, с токарным станком, сейчас бы поставили к нему в цеху завода и дали задание выточить по чертежу сложную деталь».

Человеку, незнакомому со спецификой музицирования в оркестре, кажется несложным: взяли люди инструменты, чинно расселись, раскрыли ноты да и заиграли. Не особо образованным вообще кажется, что самая большая лафа – у дирижера: стоит спиной к зрителям, машет палочкой да раскланивается, заслышав аплодисменты. Ага, как же! Дирижер, особенно главный, – это центральная фигура любого оркестра, его душа, автор воплощения музыкального замысла композитора, оставившего своё наследие в виде немых нотных знаков сто, а то и двести лет назад. Оркестр – живой организм, а дирижер, обладая абсолютным слухом, всё слышит лучше других оркестрантов; его правой рукой обычно служит первая скрипка оркестра, тоже непременно с абсолютным слухом. И чем богаче по составу инструментов оркестр, тем сложнее дирижирование.

Однако дирижер не только наставник, но и «доктор», особенно когда, к сожалению, приходится выполнять функции «хирурга», давая отставку подрастерявшим профессиональную форму музыкантам, или когда на очередном прослушивании новый соискатель оказывается сильнее штатного оркестранта.

Помню, смотрел интервью со знаменитым виолончелистом и дирижером Мстиславом Ростроповичем вскоре после восстановления ему советского гражданства и возвращения на родину. Много лет «Ростроп», как по-свойски звали его музыканты, проработал главным дирижером Национального симфонического оркестра США. Мне понравились его слова: «Конечно, Айвз, Бернстайн, Гершвин – талантливые композиторы. Но, „друзья мои“, положа руку на сердце, куда им до Чайковского, Рахманинова, Шостаковича? А я обязан был их исполнять, ведь они американцы, а оркестр-то национальный». Но особо мне запомнилось его честное признание: «Да и слишком сроднился я с коллективом оркестра, а его уже давно следовало бы „почистить“. Так что возвращение на Родину подоспело как нельзя вовремя – пусть это сделают другие, без меня…»

То же происходит и в спорте, недаром поется: «Придут честолюбивые дублеры, дай Бог им лучше нашего сыграть…» Но если каждый спортсмен прекрасно осознает, что после тридцати его карьера, как правило, завершится, то музыкант к этому возрасту только профессионально созревает, входит, что называется, в самую пору. Как говорят театральные оркестранты, попадешь в «яму» – не выберешься… И чем позже случается расставание, тем тяжелее для списываемого из оркестра музыканта, потому и личные драмы случаются нешуточные.

Как тут вновь не вспомнить кларнетиста-неудачника Андрея Григорьевича Сарафанова в исполнении Евгения Леонова, из фильма «Старший сын». Выбыв из симфонического оркестра, и сам Сарафанов, и его дети упорно продолжали убеждать окружающих, что он по-прежнему работает в филармонии. Однако в итоге признать правду ему всё-таки пришлось: «Серьёзный музыкант из меня не получился…» Ибо потом, как горько признавался Леонов-Сарафанов, «приходится играть в кинотеатрах, на танцах… и так далее», смущенно имея в виду – на похоронах. Конечно, в оправдание своей неудачной карьеры музыканта Сарафанов добавил: «Всякая работа хороша, если она необходима…» Но это, извините, весьма слабое утешение, особенно если за плечами многие годы работы в филармонии или театре… Потому и приходится оркестрантам постоянно поддерживать хорошую музыкальную форму, ну и, понятное дело, иметь хорошие отношения с главным дирижером – дружить с руководством полезно во всех сферах деятельности во все времена.

* * *

Увы, Форин из оркестра оперного театра вылетел… Но его музыкальная квалификация тут ни при чем. А виноват в этом, кто б мог подумать, ныне покойный… Михаил Горбачев. Точнее, не лично он сам, а его «новое мы́шление» и политика гласности.

Любой творческий коллектив, театр да и просто актерская студия – это зачастую склочный гадюшник, банка с пауками. Почти во всех подобных профессиональных сообществах царит жесткий диктат его лидера – художественного руководителя, главного дирижера, режиссера-постановщика. Но периодически неизбежно возникает новая, творчески одаренная харизматичная фигура, пытающаяся низвергнуть доселе существовавший порядок. Достаточно вспомнить известный конфликт Плисецкой и Григоровича, разразившийся в своё время в