Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

И вот представьте себе «картину маслом»: типовая двухкомнатная квартирка с четырехметровой кухонкой в панельной девятиэтажке. В ней – родители Любочки, ее младший брат, сами молодожены и маленький ребенок. Скрипачке и флейтисту необходимо и дома работать с инструментами: разучивать новые партии, «долбить» сложные места и, разумеется, не одновременно. К тому же мама Любочки на зиму забирала своих стареньких родителей из деревни. Форин не раз предлагал переехать к нему на Танкодром: он тоже жил в двушке панельной хрущевки с матерью и бабушкой. Однако свекровь – не мать, к тому же мама Форина, Таисс Мухтаровна, не была в восторге от этой идеи, Любочка про это знала.

Тогда Форин, казалось, нашел компромиссный вариант: профком театра пообещал ему комнату в театральном общежитии, да еще рядом с местом работы. Это было очень удобно, учитывая, что добираться домой после вечерних спектаклей – что в Савинку, что на Танкодром, особенно зимой или в непогоду – удовольствие ниже среднего. Любочка поначалу согласилась, но в итоге желание иметь под боком мамочку перевесило всё. Форин переживал: очередь на квартиру от театра подойдет лет через 10–15, на строительство кооператива денег нет, а жильё в аренду тогда практически не сдавалось. Первые годы совместной супружеской жизни пылкие чувства молодоженов побеждали все жизненные невзгоды и неурядицы. Но, как это часто бывает, лишь до поры до времени.

А тут, до кучи, конфликт с главным дирижером. Обычно вопросы по зарплатам оркестрантов решались им келейно с директором и худруком театра. Но дух Перестройки вторгся и в этот щепетильный вопрос. Форин вместе с поддержавшими его музыкантами, на правах секретаря бюро комсомола оркестра, выдвинул главному свои претензии. И не просто выдвинул – поставил ребром. Тяжба безрезультатно длилась довольно долго, пока вопрос о справедливом распределении оркестровых партий и их оплате не вышел на уровень заседания партхозактива театра.

Форин энергично озвучил своё видение проблемы и требования, главный дирижер аргументированно ему оппонировал. И, как бы между прочим, отметил, что уважаемый Фарид Равильевич, несмотря на его общественную активность, не имеет высшего музыкального образования – вот он, вес диплома конса! Это, безусловно, во многом нивелировало аргументацию Форина, ослабив его позицию. Итог был предсказуем: не в меру активного комсомольского «вожака» вежливо попросили написать заявление об увольнении по собственному желанию.

Но он и сам был готов гордо удалиться еще раньше «схватки» на партхозактиве. Я все увещевал его: «Форин, не руби с плеча, театр – твоё всё, ты потом будешь непременно горько жалеть об уходе!» Если когда-то театр воспринимался нами святилищем, то сейчас он всё чаще стал высокомерно выдавать, типа: «Подумаешь, театр: днем – репетиция, вечером – в яму, днем – репетиция, вечером – в яму, тоска…»

Даже как-то в сердцах поведал о неожиданном. Время от времени, с целью высокого культурного просвещения, в театр организованно автобусами привозили школьников из дальних деревень. Особенно на оперу «Князь Игорь» Бородина, когда в начале учебного года восьмиклассники на литературе проходили «Слово о полку Игореве». Заскучав уже к середине первого акта, они находили себе интересное развлечение: привязав к большому и указательному пальцам резинку в качестве тетивы рогатки, начинали обстреливать сценическую труппу и оркестр пульками из проволоки. Правда, хотя бы на «Половецких плясках» обстрел временно прекращался – всё же зрелище на сцене захватывало. Мне однажды довелось побывать на подобном спектакле – основную часть зрителей составляли «организованные» школьники. Обстрелов я вроде бы не заметил, но гул от непрекращающегося «базара» школяров висел в зале весь спектакль, даже вездесущие театральные бабули – неутомимые блюстительницы порядка и продавщицы программок – никак не могли с ними справиться.

Словом, ушел Форин из театра. Не знаю, можно, наверное, было отыграть назад, но… Случилось это где-то в самом начале девяностых, еще до развала СССР. Самое обидное, в новые времена только-только начались регулярные гастроли оперного не только по Воронежам-Тамбовам и даже Сочи, а за рубеж – в Европу, Японию, Южную Корею.

Но уже без Форина. К тому времени утлая лодочка их семейной жизни уже с треском билась о серые громады скал прозы жизни. Вдобавок Любочка, горячо поддержавшая Форина в его конфликте с главным, тоже пострадала, отношение к ней резко ухудшилось. Поэтому подвернувшаяся возможность заключения двухгодичного контракта с Люблянским театром оперы и балета оказалась ей очень кстати. Она отбыла в Словению, оставив дочь на попечении своих родителей. Форин, конечно, помогал, регулярно брал дочку к себе, ибо у Бражниковых проживать ему уже было незачем.

* * *

«Потом пришли иные рубежи…» Форин хватался за всё, лишь бы заработать. О театре стал отзываться еще более пренебрежительно – сюжет басни Крылова «Лисица и виноград» налицо во всей красе. Впрочем, подобная рефлексия обиженного человека понятна и простительна… Еще и жена уехала.

Учась в музучилище, Форин купил у кого-то по дешевке видавший виды, немного помятый тромбон, освоив его на досуге. Поэтому некоторое время даже играл на нем на похоронах (привет от отставного коллеги – кларнетиста Сарафанова из «Старшего сына»). Но если подобное в статусе учащегося музыкального училища воспринималось терпимо и даже оригинально, то в исполнении экс-оркестранта оперного театра уже унижало.

Пару слов о таком некогда распространенном явлении, как похоронный оркестр. Да, я уже очень давно не слышал этих ужасных, рвущих душу звуков труб, издевающихся над второй сонатой си-бемоль минор Фредерика Шопена. Но тогда… Некоторые детишки, даже издали услышав «Похоронный марш», начинали плакать. Никогда не понимал и без того убитых горем людей желания нанять похоронный оркестр – чтоб сделать себе еще горше и тяжелее, что ли, недоумевал я.

Но тогда так, увы, было принято. Конечно, когда хоронили генсеков или просто высокопоставленных чиновников, или военных, и негромко фоном играл высокопрофессиональный духовой оркестр, это выглядело торжественно, печально и даже как-то светло. Но когда за обычной похоронной процессией ковыляла компания из шести-семи потрепанных мужичков с позеленевшими от времени и дождей, давно не чистившимися медными инструментами… Особенно «впечатлял» бредущий последним чувак с большим барабаном и тарелкой сверху: он, похоже, начинал поминать усопшего раньше всех. И если до завершения погребения духовики еще как-то воздерживались от чрезмерного употребления спиртного, то барабанщик себя этим не утруждал, колотя палкой по почерневшей перепонке барабана как бог на душу положит. Ну а что? Не на параде же, такт держать не обязательно. Недаром у музыкантов-лабухов подобное занятие именовалось «халтурой».

Я спрашивал Форина: «Слушай, а кто эти люди?» – «Да