Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

точку своего «писательства» помню отчетливо: одногруппница стала предпринимателем, я по электронке консультировал ее по бизнесу. И пошло-поехало: попутно меня растащило на написание художественно изложенных «Рассказов сибирского предпринимателя», кое-какие из них впоследствии опубликовали в литературной периодике. Хотя писателем в истинном значении этого слова, себя не считаю, жанр, в котором пишу, определяю как «художественную публицистику». Тем более не состою ни в одном из союзов писателей.

Должен признать, что нахожу это занятие очень увлекательным, особенно когда строчки «ломают». Время от времени ухожу в «запис», по аналогии со значением слов запой или загул, чувствуя в эти моменты своё самое комфортное внутреннее состояние. Могу просидеть за монитором по 12–14, а то и по 16 часов в день, пока не зарябит в глазах. Восприятие времени размывается, забываешь обо всем, мечтаешь только о том, чтобы все от тебя отстали, а лучше – на время забыли вообще. Ходишь, как зомби по квартире, что-то бормочешь, жестикулируешь, смеешься, общаешься со стенкой – со стороны, наверное, кажется, что «крыша поехала» у человека. Иногда, ухватив мысль, вскакиваешь среди ночи – и за комп. Чтоб строка «пошла», необходимо достичь полной внутренней концентрации. Стараться в состоянии «записа» вообще ничего не читать и не смотреть. Люблю уходить в леса – там, в уединении, проговариваю будущие тексты. Стуча по клавиатуре, фоном всегда ставлю классику. И вот, наконец, ты видишь плод трудов своих: изложено ЧТО хотел и КАК хотел. Правда, потом всё равно приходится подчищать и подравнивать написанное, что-то менять местами, дополнять, усиливать или, наоборот, облегчать. Главное – вовремя завершить «доводку-рихтовку» текста.

Затем настал черед описания своего насыщенного студенчества и времени, на которое оно пришлось. Книга «Встретимся на „Сковородке“» (воспоминания о Казанском университете) была издана в Казани в 2011 году. Кстати, Форин, работая тогда в Союзе журналистов, здорово помог мне с ее распространением: раздавал в своих кругах, много экземпляров развез по районным библиотекам Татарстана, большое ему спасибо.

Тем более Форин был вхож в нашу учебную группу, сдружился с моими одногруппниками, не раз навещал нас во время практик на университетских учебных станциях, а однажды и вовсе прикатил в колхоз, где мы, студенты, отбывали по осени «добровольно-принудительную» повинность. На втором курсе выступал вместе со мной дуэтом на ежегодном смотре художественной самодеятельности – культорг факультета попросила сыграть что-нибудь на флейте: в первых номерах всегда исполнялась классика. Я к Форину: «Давай, мол, сбацаем что-нибудь из нашего школьного репертуара». Сыграли, помню, отрывок из седьмой симфонии Бетховена в переложении для дуэта флейт. Выступили успешно, но на финальный тур не прошли, так как Форин не являлся студентом университета. Кстати, для проведения заключительного концерта самодеятельности университет всегда арендовал оперный театр.

И, наконец, я «впал в детство»: приступил к написанию «Первого детского симфонического». Тогда-то и ожил Форин как литературный персонаж, выписываемый мною с особой теплотой. С возрастом он внешне заметно изменился, полысел и, конечно, перестал походить на молодого Шопена, впрочем, Фредерик Великий, бедняга, и до сорока-то не дожил…

Фарид с интересом отнесся к замыслу и сюжетной линии моей будущей повести, где ему заслуженно отводилась роль второго главного героя. Он помогал ценными советами, напоминал кое-что из забытого мною, дал автобиографические сведения о себе и своей семье, словом, тоже активно поучаствовал в ее написании.

В частности, поведал одну интересную историю. Во время нахождения их семьи в эвакуации в Самарканде, во время войны, тринадцатилетняя Тая, будущая мама Форина, занималась фортепиано у старенькой профессорши Московской консерватории (забыл ее имя), также бывшей там в эвакуации. Та, в свою очередь, еще задолго до революции, будучи молоденькой девушкой, брала мастер-классы у старенького Ференца Листа в Будапеште. Фатима-апа в шутку говорила дочери: «Да ты, Таичка, у нас „внучка“ самого Листа»! Правда, в «Первый детский симфонический» этот эпизод не вошел.

После выхода на экраны новогодней кинокомедии «Ёлки», поведавшей о магическом таинстве шести рукопожатий, я немного развил эту мистическую тему. Судите сами: вот великий Бетховен, пораженный музыкальными способностями десятилетнего Ференца Листа, целует в лоб гениального вундеркинда после его концерта. А вот уже сам состарившийся венгерский гений дает мастер-класс молодой русской девушке, будущему профессору Московской консерватории. Вот будущая мать Форина девчонкой занимается с ней фортепиано, а вот выросшая «внучка Листа» производит на свет Божий моего друга. Вот Форин передает «рукопожатие» мне: мы с ним вместе играем в детском симфоническом оркестре у Макухо, я – первой флейтой, он – второй. И вот, наконец, круг замкнулся: наш с ним дуэт возвращает символическое шестое рукопожатие самому Людвигу «Ивановичу» Бетховену, исполняя его музыку со сцены актового зала университета. Да, усмехнулся Форин, мистика, да и только! В жизни каждого вообще происходит немало мистических эпизодов, нужно лишь суметь увязать их в одну логическую цепь событий.

Завершив рукопись, я раздал на просмотр по экземпляру Форину и Таисс Мухтаровне, Акмалу Хаялычу, Владимиру Алексеевичу Макухо и Алевтине Михайловне Денисовой. Без некоторых, не особо существенных изменений, естественно, не обошлось. Акмал Хаялыч, помню, ознакомившись с текстом, глубоко вздохнул: «Да, нелегка судьба музыканта. Шатко! Так шатко всё…» Еще месяц ушел на правку, и вот результат: окончательный вариант повести «Первый детский симфонический». Уф! Теперь можно было подумать о том, как заставить ее прозвучать.

И вдруг, как гром среди ясного неба, звонок Форина.

– Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и, вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало.

– Спокойно, Форин, спокойно! Что стряслось? – я пытался успокоить своего друга. Бесполезно…

К моменту этого неприятного разговора Форин уже не работал в Союзе журналистов. Он попал в небольшое ДТП, часть из его и без того небольшой зарплаты удержали в счет возмещения полученных служебной машиной повреждений. Потом его шеф решил поменять авто на более дорогое, но на КАСКО денег не нашлось. Форин поставил условие: либо оформляете КАСКО, либо я увольняюсь, отвечать за такую дорогую машину, не имея надежной страховки, не стану. Ему отказали, он уволился. Длительное время нигде не работал, живя на пенсии матери и тети, настроение соответствующее.

– Ничего не стряслось, просто убери, блин, и всё! Достало всё!

– Нет, Форин, извини, не уберу: во-первых, на тебе держится сюжет. А, во-вторых, ты успел стать моим любимым литературным героем, которого я никому не отдам! Максимум, что могу сделать, – изменить имя или изъять какой-нибудь не нравящийся тебе фрагмент. Хотя… мы же с