Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

* * *

Где-то с полгода Форин сидел в Казани тише воды и ниже травы, живя на заработанное в Москве. С криминалом обошлось: их не нашли. Тем временем, из Словении, по завершении контракта, вернулась Любочка. Много интересного рассказывала она про эту страну, но мне особенно запомнилась одна история. Словенцы праздновали юбилей какого-то своего композитора по фамилии Пучич, не сомневаясь, что он знаменит во всем мире. Кто-то из коллег Любочки поинтересовался у нее: как в России будут отмечать его юбилей? Она подумала: «О-хо-хо, братушки-славяне, да я это имя впервые услышала только по приезду в Словению, а у нас в России, давшей миру Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича, никто и слыхом не слыхивал про вашего местечкового композитора». Но так не скажешь, поэтому ей пришлось что-то блеять в ответ о богатом музыкальном наследии этого безвест… пардон, «широко известного» композитора, также почитаемого в России.

Помню, как вскоре после ее возвращения мы вшестером (я с детьми и они с дочкой) пошли погулять на лужайки у оврага за мечетью «Мадина», что у нас на Курчатова. Их дочь, разодетая в яркие заграничные обновки, светилась от радости. Дети устроили игру в «собачку» со случайно встретившимся хозяйским пуделем. Пёс, звонко лая, остервенело метался за мячиком, пытаясь его отнять, дети визжали от восторга, весело смеялись и мы вместе с хозяйкой пуделя. И вдруг дочка Форина без видимых причин заплакала и, резко развернувшись, отошла в сторонку. Я заволновался, решив, что мои дети ей куда-то попали, и поспешил к ней: «Что случилось?» Она подняла на меня мокрые от слёз глазки: «Я хочу, чтоб мама с папой жили вместе…»

Но этого, увы, не произошло. За два года разлуки Фарид с Любочкой еще больше отдалились, окончательно охладев друг к другу. Вскоре они развелись. Хотя как-то Любочка, глубоко вздохнув, мне откровенно, самокритично призналась: «Это я была плохой женой, а Фаридик – он хороший…» Не желая возвращаться в оперный театр, она устроилась работать в симфонический оркестр филармонии, переехавшей в бывший дом культуры имени Кирова на Павлюхина, где мы с Форином не раз выступали в составе детского симфонического оркестра. Символично, не правда ли? Форин же всё надеялся вернуться в Москву.

И тут в оперном театре сменился главный дирижер. Взволнованный этим неожиданным известием, Форин воспылал горячей надеждой вернуться в родное святилище искусств, где прошли его лучшие годы. Он не скрывал от меня своих горящих глаз – насколько верным оказалось моё предсказание! И в оркестре, и в отделе кадров театра его, безусловно, помнили, Акмал Хаялыч авторитетно дал ему хорошую рекомендацию. Новый главный дирижер, прослушав Форина, согласился: да, музыкант высокопрофессионален, однако штат флейтистов укомплектован, а у уважаемого соискателя, к сожалению, нет высшего музыкального образования (и вновь – вот оно, значение диплома конса!). Отказать – не отказал, но и не особо обнадежил, дескать, будьте на связи, там посмотрим. Хотя не исключено, что ему поведали про бузу, устроенную Форином против бывшего главного.

О, как усердно и самозабвенно стал работать с инструментом Форин! Каждый день по нескольку часов, трезвость – норма жизни, про Москву и вовсе забыл. Возвращение в оперный! Вот его главная цель и мечта! Быстро восстановил форму – хоть завтра в «яму», в которую, как известно, однажды попав, уже «не выберешься». Я пригласил его как-то на дачу, так Форин и там занимался – дачники удивленно крутили головами: над домиками разливался хрустальный божественный, звук флейты. А на жизнь, в основном, он зарабатывал, таксуя на своей «семёрке» (это называлось «бомбить»). Одновременно устроился внештатным корреспондентом в небольшую газету «Татар иле» («Татарский край» или «страна» – не уверен, как точнее перевести), ведя в ней колонку культуры. Однако работа журналиста приносила копейки, и вскоре он из газеты ушел.

Минул год. Потом еще один. И еще один. Форин регулярно, с замиранием сердца звонил в отдел кадров театра, но в ответ слышал неизменное: «Свободной вакансии флейтиста нет». Он понял: оперный «сделал ручкой». Навсегда. Ненавистное «бомбилово» иссушало и физически, и морально: пассажиры попадались самые разные. Однажды с ним не рассчитались, он активно возмутился, его избили, слава богу, несильно. Флейту забросил (сейчас она у меня – продал за ненадобностью; инструмент, кстати, очень хороший, но старой, немецкой системы, без сдвига звука «соль»), в Москву уже не тянуло, да и чем там заниматься, только опять таксовать. Тетя Земфира тоже так и застряла в Самарканде.

Врожденная интеллигентность и высокий интеллект Форина требовали профессионального общения с равными ему собеседниками. Он устроился работать личным шофером председателя Союза журналистов Татарстана. Хотя по деньгам выходило значительно меньше, по сравнению с «бомбёжкой», зато спокойней и интересней: привезти-увезти шефа, встретить гостей, журналистов и литераторов, покататься по республике. Форин всем нравился: интеллигентный вид и манеры, порядочность, обширный кругозор, музыкальная эрудиция – в салоне его служебной машины всегда фоном звучала классика. Люди живо реагировали, узнав о его бывшей профессии и прежнем месте работы. Всегда приглашали на служебные и внеслужебные загородные пикники – к тому же шашлык он готовил отменно.

Тем временем дочь Фарида пошла по стопам матери, поступив в музыкальное училище на скрипку. Впоследствии играла в ансамбле скрипачей училища под руководством Владимира Алексеевича Макухо – бывшего руководителя нашего детского симфонического, где мы с Форином когда-то сделали свои первые шаги оркестрантов. Тоже символично. Финансово Форин особо помочь дочери не мог, за что бывшие тёща и жена его постоянно попрекали. А один раз чувствительно оскорбили – здорово обидевшись, он, тонкий, ранимый человек, практически прекратил с ними общение. На руках у него были больные мать и старшая тетя Дина; бабушка Фатима-апа уже ушла в мир иной. Невесёлая житуха…

* * *

И вот ваш покорный слуга, в моем лице, начал писать. Почему вдруг это произошло? Да фиг его знает. Жил-жил, не тужил, учился-работал, растил детей, ел, пил, спал… Как все. И вдруг в сорок пять ни с того ни с сего, что называется, «вставило». Скорее всего, пришло осознание, как пели барды Сергей и Татьяна Никитины: «Что сгорят мои годы и вовсе дотла под пустые, как дым, разговоры». Жизнь идет, много чего интересного в ней происходит, но об этом практически никто не знает. К тому же развалилась страна, сменились эпоха и строй – всё это тоже отразилось на судьбах людей. Правда, отправную