Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

вы свалите, добро?» – «Ну, давай, ё-ма!» – усмехнулся «шкаф», он выглядел мощнее и крупнее Шамы. Ему было неведомо, что Шама не так давно являлся членом юношеской сборной Дагестана по вольной борьбе, а потому динамичный махач длился не более минуты. После чего сердобольные студентки повели огрёбшего по полной шабашника к умывальникам отмывать кровь. Трое его нетрезвых корешей, злобно рыча и скаля зубы, попятились к выходу. В ту ночь в каждом из женских корпусов дежурило по паре студентов, кто поздоровей, договорились и об оперативной связи: ситуация была тревожной, но, слава богу, обошлось.

Проводив Габлина и Шаму, мы продолжили наше веселое застолье. Тут заулыбался Зелич, вспомнив еще один забавный эпизод уходящего года. Однажды они с одногруппницей притащили зимой из марийских лесов в общагу две мороженые волчьи башки и принялись вываривать их на кухне в ведрах, чтобы черепа добыть. Но когда те сварились, пошел такой густой, аппетитный мясной дух, что они, притащив соли и хлебушка, «спороли» всё мясо, только треск за ушами стоял.

Настал черед нашей с Ширшем байки. Мы вспомнили летний поход на Фаны, организованный университетской секцией горного туризма. Завершив маршрут, спустились вниз и, оказавшись на богатейшем самаркандском рынке, просто обалдели от созерцания умопомрачительного изобилия фруктов. После горного «авитаминоза» у нас при одном их виде свело скулы, поэтому все затарились по полной. Однако ехать до Казани с пересадкой в Сызрани, предстояло аж четверо суток. Катились по жаркой пустыне – и вскоре по вагону потянуло сладковатой гнильцой, полетели рои мелких фруктовых мушек. Стало ясно: до дому наше добро не дотянет. Жрали-жрали, никак не могли осилить. К тому же, по вполне понятным причинам, оба туалета были постоянно заняты: только нас, туристов-горников, было в вагоне человек тридцать (четыре команды). Хорошо хоть через пустыню шел однопуток, и на разъездах мы, судорожно распахнув вагонную дверь, быстренько рассредоточивались за ближайшими песчаными барханчиками. Было забавно наблюдать, как, услышав гудок отправления, народ прыжками бежал к вагону, по пути натягивая штаны. Однако припасы всё не кончались, но даже смотреть на подгнивающие фрукты опротивело, а выбросить жалко. Придумали выход: проиграл в карты или в «шкурки» – изволь съесть блюдо винограда или слив. Что за «шкурки»? Очень просто. После жестокого горного солнца наши морды стали дружно облазить, поэтому придумали игру: кто снимет с себя меньший кусок слезающей кожи – тот проиграл.

Время от времени, чтоб малость размяться, мы навещали «красный уголок» общаги, где всю новогоднюю ночь не прекращались «скачки», как мы называли дискотеку.

Заветная полночь всё близилась. Чтоб создать ощущение волшебства, выключили свет и зажгли свечи. В полумраке, при мерцающем огне, лики наших подружек озарили мягкие иконописные цвета, сделавшие их еще красивее. Из коридора доносился праздничный гул, но он не мешал внезапно возникшему волнующему таинству. Есть точно отражающие состояние юношеской души строки из песни: «Ветер в голове, а я влюбленный во всех девчонок своего двора…» Так и я – мне нравились почти все мои одногруппницы. Чувствовал, что при определенных обстоятельствах могу влюбиться в любую из них. И наши три красавицы были из их числа.

Вспомнилось, как на зоостанции, стоявшей почти на самом берегу Волги, мы, юные наивные романтики, ходили на рассвете купаться. Как наши подружки – Скипа, Кло и Ленок – сбрасывали одежды. Как они нарочито строго наказывали нам: «Не подсматривайте!» – и, игриво бултыхая ножками, неглиже входили в воду, которая после бодрящей предрассветной свежести казалась парным молоком. Но, разумеется, мы тайком любовались, как первые лучи солнца, вынырнув из-за горизонта, запутывались в мокрых волосах наших русалочек, окрашивали их точёные фигурки в неестественно розовый цвет, а капельки воды, преломив солнечный свет, задорно разбегались по телу россыпями маленьких бриллиантиков…

Между тем, часы уже показывали без десяти двенадцать. Чтоб не пропустить долгожданного боя курантов, включили радио – все советские студенческие общежития были в те времена оборудованы радиоточками. Слушая новогоднее обращение «дорогого» Леонида Ильича, вся общага затихла в волнующем ожидании. Без пяти минут, без трёх, без одной… И вот, наконец, начался дружный отсчет: один удар, второй, третий… одиннадцатый, двенадцатый! «С но-вым го-дом! С но-вым го-дом!» – дружно понеслось из всех комнат.

Разом захлопали двери, общежитская братия и их гости высыпали в коридор и, радостно крича, принялись колотить пустые бутылки о стены и потолок. А несшаяся из соседней комнаты, невероятно популярная в те годы песня «Из вагантов», зримо свидетельствовала о бережном сохранении нами, студентами ХХ века, традиций студентов средневековья: «Если насмерть не убьюсь на хмельной пирушке…». Потом ходили по битому стеклу, как по ковру, под возмущённые вопли строгой комендантши общаги Флюры Шагеевны, но остановить разнузданное веселье ей было уже не под силу.

Ближе к утру по коридорам пробежал кто-то из студентов: «Мужики, все, кто общежитский! Аметьевские!» Время от времени к общаге регулярно подваливали гопники с Аметьево – им непременно хотелось помахаться. Вот и сейчас они, видимо, решили своеобразно поздравить нас с Новым годом. Услышав боевой клич, Ширш, не дожидаясь подхода основных сил общежитских бойцов во главе с грозным Шамой, выскочил из общаги и кинулся на незваных «гостей». Это было очень опрометчиво: ему махом разбили грызло и засунули в сугроб – одни ноги торчали. После коллективного разгона гопоты, возбужденный Ширш, еще в пылу битвы, отогреваясь на своей койке в комнате после «снежных процедур», стал задираться. Я ему: «Всё-всё, Андрюшенька, молчу! Ты ж у нас сегодня герой: как-никак два раза по хлебальнику получил!» Неудачливый боец, матюкнувшись, кинулся на меня. Но Скипа, наряженная Снегурочкой, казалось, безучастно курившая, мгновенно отреагировала и двумя грамотными, на удивление точными движениями уложила Ширша обратно в койку, мол, грейся дальше.

И вот уже робко засерело январское предрассветное небо. Как ежегодно отмечает грустный Ипполит Георгиевич: «Конец новогодней ночи, завтра наступит похмелье, пустота…» Но только не у нас, студентов, подсознательно настраивающихся на жаркую сессионную эпопею. Шарахнув поутру примирительный брудершафт с Ширшем, мы провожали по домам наших боевых подруг. Последним был дом Скипы. «Ну, дорогая, еще раз с Новым годом! Встретимся на консультации». Первой, как сейчас помню, предстояла сдача экзамена по органической химии. Потом залезли на козырёк подъезда её дома и, со смехом швыряя снежки в прохожих, поздравляли всех с «новым счастьем».

Промелькнуло более сорока лет с той незабываемой новогодней ночи – каждый раз, встречая Новый год, я мысленно возвращаюсь в то время. В наступившем 1981 году я-таки втрескался в Скипу, правда, безответно.

Вспоминаю неповторимый колорит студенческой Казани тех лет, глубоко вдыхая ее воображаемый аромат. Почему мы