Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

не посмотрим, то посмотрит кто-нибудь другой, и этот другой может оказаться нашим врагом. Так что лучше мы сами будем смотреть. Теперь только Василия на разговор вывести надобно.

– И послать нарочных в Москву, к Дмитрию Ивановичу. Без его ведома я княжича никуда не отпущу. Головой за него ручался, – очень серьезно добавил Мушат. – Надеюсь, понимаешь это, отче?

– Понимаю, – кивнул Киприан. – Так и сделаем. Но Дмитрий Иванович согласится, я почти что уверен в этом. А грамоту я сегодня же ночью и составлю, чтобы завтра твои гонцы уже летели в сторону Москвы.

– Они до Киева долетят, а оттуда в Москву-то полетят другие орлики – Афанасия Даниловича Кречета, главного следопыта и странника московского князя.

– Тебе виднее, господарь.

– Это он, Кречет, и письма ко мне от Дмитрия Ивановича доставлял, и Василия из Орды выкрал и привез сюда.

– Добрый, видать, человек. Наш человек.

– Именно так. Золотое кольцо в длинной цепи, без которого эта цепь, еще неизвестно, была бы цела или нет.

– Так вот, юное сердце княжича бередить прежде срока не будем. Пусть великий князь Московский вначале ответит: надобен ему такой союз или нет. Если не надобен, то и забудем сразу, о чем говорили. А если надобен, тогда и откроем наши планы княжичу Василию. Чем быстрее все сделаем, тем лучше будет, потому что время против нас.

– Да будет так, святой отец, – кивнул Петр Мушат. – Сегодня же снаряжаю гонцов в Киев. На рассвете уедут.

2

Через две недели в замок Петра Мушата прибыл сам Афанасий Данилович Кречет. И Василий, и Митька с Амирой, и Добрыня были очень рады увидеть своего спасителя и проводника. Если бы не он, вездесущий Кречет, еще неизвестно, как бы сложилась судьба беглецов. Смогли бы они сами решиться на такой шаг – выпрыгнуть из татарского капкана? Вряд ли. Так бы и ждали у моря погоды.

– Какими судьбами, Кречет? – горячо и взволнованно спросил Василий.

– Да в Киеве-граде я временно обретался, тут меня ваши люди и застали. Те, что в Москву торопились. А я вместо них своих людишек послал. У моих опыта больше по враждующим княжествам пробираться. Тут особая смекалка нужна.

– Какая, например?

– Правду хочешь знать?

– Да.

– А смекалка такая: одень на себя рясу чернеца. Монаха, что с Афона домой идет пешком. Тебя и новгородский князь пропустит, и рязанский, и даже тверской. Потому что ты – человек мира, человек Бога, и тронуть тебя – грех великий.

– Мудро. А не святотатство ли это? Мирянина в рясу наряжать?

– Во-первых, княжич, кто тебе сказал, что мне одни только миряне в помощь? Среди них и служители церкви есть. Кто умом покрепче остальных и в келье бить поклоны с утра до вечера не хочет. Потому что одно дело молитвой помогать – это занятие доброе, не спорю, а другое – делом, которое кроме тебя никто не осилит. А во-вторых, Василий Дмитриевич, бывают случаи, когда благая цель оправдывает средства. А наша цель не просто благая – небесной волей она продиктована.

– На все у тебя есть ответы, Кречет, – покачал головой Василий.

– А не было бы, твой батюшка другого бы гонца подыскал. Но в своем деле я хорош, знаю это.

– И я знаю, что хорош, – согласил с ним княжич.

Василий получил письма от отца и матери, где самыми главными были строки: «Скоро увидимся, сынок». Когда читал письмо от Евдокии Дмитриевны, слез уже сдержать не мог. Обжигали они ему сердце и щеки. И знал, что так будет, оттого и сбежал ото всех подалее. Заперся у себя и плакал, давился слезами великой радости.

Теперь уже становилось ясно – путь на Москву открывался княжичу. Путь в родной дом.

Интересно было познакомиться и Киприану с путешественником Кречетом. После вечерней трапезы с дороги они имели короткий разговор втроем – господарь Петр Мушат, митрополит Киприан и Афанасий Данилович, и когда вышли, все трое были похожи на отпетых заговорщиков.

– Такие важные и скрытные, – хитро заметил Василий. – Будто договаривались, как проклятых ордынцев в море Каспийское или Черное сбросить.

Обратился он к митрополиту Киприану в надежде, что от святого отца что-нибудь да узнает.

– До этого еще дожить надобно, княжич, – ответил священник высокого сана. – А когда придет срок, то воины Христовы и сбросят их – или в Черное море, или в черный овраг, где им самое место. Не до Страшного же суда агарянам землю православную топтать, сам подумай.

Василий усмехнулся шутке Киприана. Но понял, что прежде срока из него ничего не выманишь. Из Петра Мушата и Кречета тоже. Ни одного лишнего слова. Когда надо будет – сами позовут и расскажут.

Так и случилось. Утром, после трапезы, Киприан обратился к Василию:

– У нас разговор к тебе есть, княжич, – поднимаясь, сказал Киприан. – Пройдем в кабинет господаря.

– Хорошо, – кивнул юноша. – Я с радостью.

Переглянувшись с митрополитом, встал и Петр Мушат. Поднялся из-за стола и Афанасий Данилович.

«Вот он, долгожданный разговор!» – шествуя за тремя достойными мужами, думал княжич. И пойдет этот разговор о важном. Ну так и он, Василий Дмитриевич, был не простым боярским сыном, а наследником Московского княжества, потому и беседы с ним велись непростые. Все больше о судьбе народов. Такая уж доля хозяев мира.

Вчетвером они вошли в кабинет Петра Мушата.

– Ты садись, Василий, садись, – кивнул на резное кресло Киприан. – Разговор долгим и важным будет.

Они вчетвером сели за длинный дубовый стол, натертый до блеска. Только одна книга на нем и лежала – Библия.

– Письмо от отца прочитал? – спросил Киприан.

– И не один раз. Каждую строчку сердцем прочел, – честно признался Василий. – И от матушки тоже…

Только не сказал про ком в горле и как слезы удержать не смог. Как рыдал на постели и как измочил от переполнявших чувств подушку.

– Что пишет Дмитрий Иванович?

– Говорит: увидимся мы скоро. И матушка о том же пишет.

– Правильно родичи твои пишут: засиделся ты вдали от родного края.

– Дрожь берет, когда о возвращении думаю, – Василий даже руку на грудь положил. – Сердце из груди выпрыгивает.

– Отвык ты от Москвы, понимаю это, – начал Киприан. – Привык скитаться по чужим землям, находить дом то тут, то там. Но сердце твое неспокойно от этих вот странствий. И по ночам, во снах, вместе с облаками ты летишь к отчему дому. А просыпаясь, не веришь, что можешь долететь. Правильно я мыслю?

– Все так, – опустил глаза Василий.

Зачем его мучает митрополит этими разговорами, думал он. И без того горько на душе. И