Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

class="p1">— Ну, это, Коляй, холостой выстрел. Если бы, скажем, после четвертого не было смеха, ограничился бы тремя. А ведь и после десятого смеются.

— Над чем смеются, над кем, ты об этом подумал?

Вон куда закинул!

— Это неубедительно, Коляй. Каскады — цирковая специфика.

Колька усмехнулся:

— Не от специфики ли мы сбежали? Вспомни клоунаду.

— Зачем же так передергиваешь? «Чебуретка», «сломанался» — не специфика, дурной вкус. Каскады — мастерство, настоящая цирковая специфика. И делаю их не с бухты-барахты. В клоунаде было механическое кривляние, а здесь определенный образ.

— Какой?

— Спрашиваешь! Ты же его крестный отец. Не маши рукой, Чаплин не только внешность. Вспомни Чаплина в кино: гонимый, униженный человечек. Каскады и апачи здесь органичны.

— Вот именно. А не пора ли прийти к выводу, что униженный человечек и советский клоун понятия несовместимые?

— А можно без политграмоты?

— Хватит вам спорить, — вмешалась Ира, — это скучно.

— Подожди, Ира, — поморщился Зайков, — вопрос серьезный. Разве плохо, если клоун — человек с достоинством, уважаемый человек?

— Но это расходится с образом Чаплина.

— Тогда выбирай…

Я даже не сразу понял, что он хотел сказать. И вдруг возмутился:

— Ты породил, ты и убить хочешь?

— Время идет… Пора подумать о новых формах.

Ну мудрец! Чаплина долой… Какие такие новые формы? А ну его!

Я молчал. Молчал и Колька.

А дней через десять инспектор манежа встретил меня в цирке восторженным возгласом.

— Пляши, Глеб!

— Письмо?

— Нет, авизовка из Центрального управления. Открываешь, брат, летний сезон в Москве, в шапито. Вона!

Я сначала не поверил, сам заглянул в авизовку. Нет, все так. Страшно заволновался. Москва! Шутка ли? Предел мечтаний любого артиста. А главное, теперь-то уж меня увидят и мама и, надеюсь, Лиля. А там, смотришь, и отец…

Да, в Москве надо блеснуть. Бешено стал репетировать. Подновлял реквизит, заказывал новый. А Кольке сказал:

— Ну что, Коляй, Москва ведь… Чья взяла?

— Твоя, твоя! — смеялся Колька. — Но ты, Глеб, все-таки подумай…

Несгибаемый тип!

⠀⠀

19

Москва! Как все знакомо! Комсомольская площадь, привокзальная сутолока, веселые трамвайные звонки, молодецкие выкрики извозчиков, торжественный мерный бой башенных часов. Пульс родного города.

Только что прошел дождь, дышалось легко. Солнце яркое, уже летнее, заставляло щуриться, играло зайчиками на мокрых знаках зодиака часов Казанского вокзала.

В Центральном управлении встретили меня с неожиданным почетом. Обычно всех артистов селят на частных квартирах, только «ведущим» полагается гостиница. Мне дали номер в гостинице. Этот аванс обязывал и волновал.

Умышленно скрыл свой приезд от мамы и Лили. Разве можно приглашать их на премьеру? Приглашу на пятое, а может, и на десятое представление. Как покажут дела.

Зашел к родителям Павлика. Обрадовались мне старики невероятно. Совал им деньги, они отпихивали и все спрашивали: что пишет мне Павлик? Им, оказывается, он писал редко. Скрепя сердце уверял: дела у Павлика в полном порядке. Дядя Боря обрадованно чертыхался, тетя Поля вытирала передником глаза. Грустно было на них смотреть.

Зато неожиданная радость: группа велофигуристов с Мишкиным, першевики Степанколь и вольтиж-наездница Воронкова тоже оказались включенными в программу открытия московского шапито. Теряя солидность «столичных» артистов, мы неприлично громко кричали «ура». Потом все ватагой направились в техникум.

Сколько там изменений — с ума сойти! Исчезли наши закадычные зимние друзья — жаркие дровяные печи. Круглые стены техникума гофрированы батареями центрального отопления. Полы выстланы паркетом. Даже появились душевые комнаты. Это все дела нового директора. Говорят, очень энергичный человек.

А наш добрый сентиментальный Генрих Савельевич? Его судьба неизвестна. Куда-то перевели. Жаль Генриха. Вместе с ним исчезла из этих стен «запорожская» вольность, этакая «бурсацкая» романтика. Техникум стал академичней и, как мне показалось, скучнее. Но это казалось только нам, прежним студентам. Стоило взглянуть на лица новой смены: они сияли, в глазах отражалась все та же романтика.

Знакомых в техникуме никого не осталось. Только Андрей Глушко. Мы обнимали его, он как-то виновато улыбался. Все жонглирует, бедняга. Больших успехов не видно, но стоит на своем. Кто знает, может, добьется.

Мы же вот добились, уже в московской программе. Но отлично понимали: не такие уж мы знаменитые мастера. Вернее всего, Центральное управление решило поощрить молодежь, хорошо показавшую себя на периферии. Теперь бы оправдать доверие.

Дебют прошел благополучно. И мы, техникумовцы, не выглядели белыми воронами среди маститых артистов. Пусть не оглушительный, но свой успех у нас был. А мне даже нескромно казалось, что мой успех выше среднего.

И вот неделя работы позади. Никто из товарищей, да и старых артистов не сделал мне ни одного замечания, ни одного упрека. Вот так, Коляй! Даже небритый директор, перекочевавший в цирк-шапито из зимнего цирка, увидев меня на репетиции, погрозил пальцем:

— Ну, техникум, смотри не подкачай и дальше…

Выходит, я не подкачал. Тогда решил — пора! Позвонил по телефону домой. Боялся, подойдет отец. Подошла мама. Получил нагоняй за молчание. Вечером мама и Лиля будут в цирке. Не нахожу себе места…

Московский цирк-шапито раскинулся на набережной в ЦПКиО. Ждал маму и Лилю у главного входа. Условились встретиться за полчаса до начала, мне ведь надо было еще успеть одеться и загримироваться.

Вечерело. Солнце медленно погружалось в Москву-реку. Тени становились всё длиннее и наконец исчезли. Свежий ветерок скользнул по верхушкам деревьев. Я зябко поежился, не то от прохлады, не то от волнения.

— Вот и мы, — неожиданно услышал сзади себя.

Давно не видел маму, но так поспешно поцеловал ее и, даже не спросив о здоровье, повернулся к Лиле:

— Здравствуй… Лиля!

Тревожно вглядывался в ее глаза, старался уловить в них хоть какие-нибудь признаки взволнованности.

— Ну, здравствуй, — без тени волнения сказала она.

Сразу упало настроение: ей безразлично… Зачем же пришла? И вдруг…

— Не пора ли нам сдвинуться с места? Красный цвет твоего лица перекрывает движение.

Веселые чертики плясали в ее глазах. Как когда-то…

Я засмеялся, я захохотал. Хотелось ответить необыкновенно остроумно, но выпалил каким-то стандартом:

— Прошу к нашему шалашу!

А «шалаш» выглядел величественно. Огромная серозеленая волна брезента шапито круто вздымалась вверх. Фасад широкий, ярко и со вкусом разукрашенный. Масштабность этого сооружения должна была вызвать уважение и к артистам, выступавшим в таком солидном предприятии. Но мама и Лиля не обратили на величественный «шалаш» никакого внимания. Зато имела успех парочка давно заготовленных эффектов. Я заранее отдал контролерше пропуск на два лица. Договорился и со старичком билетером. При входе, пропуская вперед маму и Лилю, небрежно бросил через плечо:

— Они со мной…

Контролерша молча поклонилась.

А старичок билетер