Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Глава 17

Мария лежала на кровати, стараясь не шевелиться. Когда она совершенно не двигалась, то не так остро ощущала боль. Доктора не знали, что именно вызывает у нее столь внезапную резкую боль в желудке, и прописали покой и бламанж[16]. И вот теперь в этот прекрасный июньский день она лежала в постели во дворце Шамбор, в самой удаленной спальне королевских покоев, распорядившись не задергивать шторы и не закрывать ставни. Летний воздух, легкий и ласковый, наполнял комнату и обволакивал ее, словно прикосновение лебяжьего пуха; танцующие блики солнечного света сплетались в кружева слепящей белизны.

Как же тоскливо было лежать неподвижно в кровати, когда все вокруг пробуждалось и жаждало радости бытия!

Франциск отправился на прогулку верхом в сопровождении Екатерины Медичи, ловко сидевшей в седле так, чтобы можно было показать свои стройные ноги.

Мария усмехнулась. Екатерина была женщиной со странностями: она гордилась своими ногами – они и в самом деле были наиболее привлекательной частью ее тела, – но выставить их напоказ могла лишь при езде верхом; отличаясь неистовой материнской одержимостью, она в то же время пользовалась мрачной репутацией отравительницы. Поскольку обеих женщин, Екатерину Медичи и Марию, объединяла единая цель и равная преданность Франциску, между ними не было стычек. Скорее во всем была гармония, и Франциск, оправившись от пережитого шока и облачившись в королевскую мантию, изо всех сил старался достойно нести бремя короля.

Мария закрыла глаза. Боль, похоже, начала утихать. О, если бы только она могла теперь уснуть, при пробуждении боль, скорее всего, утихла бы совсем. Она стала вспоминать стихи Ронсара и вскоре погрузилась в сон.

Когда она проснулась, комнату заполнили лиловые тени, поблизости слышался шепот:

– Мы не можем…

– Мы не смеем – пока нет…

– Мы не можем дольше ждать!

– Но приступ… ее болезнь…

– Я говорю вам, мы больше не можем держать королеву в неведении – это было бы беспечностью, а возможно, и предательством…

В прозрачных сумерках этого летнего вечера шепот казался ей жужжанием пчел.

Его почти скрытое тенью лицо – свет падал из-за его спины – было едва различимо в тусклом вечернем освещении.

– Дядюшка кардинал, – обратилась к нему Мария, пытаясь сесть.

Острая боль отступила, но болезненное ощущение в желудке еще оставалось. Рядом с кардиналом она заметила другие лица, так тесно обступившие его, что ей пришло в голову сравнить их с гроздью винограда. И все они были печальными.

– В чем дело? Что случилось? – спросила она.

– Вести, ваше величество, вести из Шотландии, – ответил кардинал.

– Самые печальные вести, – раздался знакомый голос, и она увидела герцога де Гиза, своего второго дядю. И тогда она внезапно все поняла.

– Нет! – вскрикнула она.

– Это правда, – сказал кардинал.

– Наша сестра, ваша любимейшая матушка, скончалась, – произнес герцог.

– Нет. – Мария продолжала повторять слово «нет» как заклинание.

– Она умерла от водянки, – промолвил кардинал. – Но ее кончина была воистину благочестивой. Она призвала к себе обе воюющих стороны и умоляла их примириться и простить друг друга. А вам она написала. – Он вручил Марии письмо.

Она безмолвно взяла его и попросила приблизить свечу, чтобы можно было читать.

Слова, почерк те же, что и во многих других письмах матери, но содержало оно нечто существенно иное, леденящее душу…

Письмо выпало из ее рук. Она снова подняла его. На нем значилась дата – первое июня 1560 года. Это было двадцать восемь дней назад.

– Когда прибыло известие? – спросила она. – Как давно вы узнали об этом?

– Десять дней назад, ваше величество.

«И вы держали меня в неведении? Все эти дни, гуляя со мной в саду, улыбаясь и зная при этом о случившемся? – подумала она. – Есть за моим столом, рассуждать о поэзии, болтать о том, что множатся ряды гугенотов! Вы знали, а я нет?»

– Я старался уберечь вас, – промолвил кардинал.

– Уберечь меня от знания правды или от боли? – спросила она. – Ведь это ничего не дает: искать избавления от боли лишь в неведении.

– Я думал так сохранить ее живой для вас, – вдруг вступил в разговор герцог де Гиз. – Ведь человек еще жив, если о его кончине неизвестно.

– Дядя, кому-кому, а вам-то, как генералу, лучше всех известно, что мертвый солдат не становится менее мертвым оттого, что жена не знает о его смерти.

– Моя дорогая, – обратился кардинал к Марии, – ведь мне…

Но ее лицо внезапно исказилось от приступа рыданий, и она, упав на кровать, зарылась в одеяла. Все сопровождавшие Гизов вышли из комнаты, оставив двух братьев с племянницей. Затем и они тактично удалились, дав Марии возможность предаться своему горю без свидетелей.

Она проплакала несколько часов; ее горе усиливалось от сознания собственной вины: мать взвалила на себя тяжкое бремя борьбы за сохранение Шотландии для дочери, что и привело к ее преждевременной кончине на сорок четвертом году от роду. «В то время как я развлекалась и проводила дни в окружении поэтов то в одном, то в другом дворце или лениво скользила в лодке по водной глади Луары, моя мать сражалась в Шотландии, несмотря на ее предположение, что я никогда не вернусь туда, – с горечью думала Мария. – Но я хотела повидаться с ней! И была намерена это сделать, как только…»

Воспоминание об их последнем расставании, которое, в сущности, оказалось расставанием навсегда, было настолько нестерпимо тяжелым, что она снова громко разрыдалась.

Стоя за дверями, кардинал обратился к герцогу:

– Я же говорил тебе, что это известие будет для нее жестоким ударом.

Десять дней Мария оставалась в постели, предаваясь горю, не могла ни есть, ни разговаривать, ни спать.

Отчаянно страдая, она погружалась то в темную бездну полной безнадежности, то в состояние онемения и небытия. Ее четыре подруги, Марии, находились в соседней комнате, но она, казалось, их не узнавала.

На одиннадцатый день Мария начала постепенно приходить в себя, поправляться и собираться с силами, чтобы вернуться в привычный ей мир.

Она почувствовала, что нуждается в освежающей ванне и что очень голодна. Почти покаянно встретив Марию Ливингстон, она попросила заказать ей ванну из молока ослиц и подать пшеничной каши, сдобренной корицей с сахаром. К вечеру она окончательно пришла в себя.

Явившись к Марии, обрадованный кардинал выразил одобрение и, захлопав в ладоши, воскликнул:

– Слава богу, вы снова с нами!

– Да, но только часть меня, другая умерла вместе с моей матерью, – ответила она тихо. – Теперь расскажите мне обо всем остальном. Ведь со смертью моей матушки многое изменилось