Игра перспектив/ы - Лоран Бине

человек. В следующий раз, когда увидишь его, обмолвись из любви ко мне о моем бедственном положении. Моя душа скоро отправится вслед за душой брата Джироламо, но поскольку мне вряд ли предстоит взойти на костер и так же, как он, быть принесенной в жертву, то хотелось бы угаснуть в одной из келий, уготованных Господом, в монастыре, а не во дворце Барджелло.

126. Винченцо Боргини — Джорджо Вазари

Флоренция, 29 апреля 1557

Я столько часов провел в стенах Барджелло, что под конец мне казалось, будто я заперт там так же, как все эти горемыки, чьи стоны слышатся мне до сих пор и наполняют эхом черепной свод. Я служу Церкви и потому не мне жаловаться на свою миссию — она в том, чтобы помогать вам, но после целого дня и ночи, проведенных за разбиранием архивов года нынешнего и шести месяцев предыдущего, мне все же хотелось бы получить от вас отпущение за мои похождения в Ферраре! В то же время, сколь бы монотонной ни была такая работа, не стану отрицать, что она принесла некоторые плоды, в чем вы сами сможете убедиться из письма, вложенного в этот конверт, который я доверяю заботам гвардейца, приказав передать его вам лично в руки. В самом деле, после долгих и тщетных попыток найти в рапортах стражей след любого происшествия, связанного с Бронзино, каким бы оно ни было, мне пришло в голову погрузиться в гору писем с доносами, которые каждый день приходят в Барджелло, где их добросовестно хранят. Посмотрите же, что я нашел! Должен уточнить, что это письмо не единственное в своем роде, напротив, таких существует еще с полдюжины, но обратите внимание на дату: она важна.

Простите, что не пришел к вам ни в палаццо Веккьо, ни позже в таверну, но я настолько измотан, что нуждаюсь лишь в том, что поддерживает в нас жизнь, а именно во сне, и потому мне необходимо прямо сейчас оказаться в постели.

127. От неизвестного — во дворец Барджелло

Флоренция, 1 января 1557

Минувшей ночью, ровно в час (знаю это, потому что как раз прозвенел колокол на колокольне собора), я отчетливо услыхал, как синьор Аньоло ди Козимо ди Мариано, известный под именем Бронзино, живописец, у себя в доме на Корсо дельи Адимари шпигует своего подмастерье Сандро Аллори. Знаю это, потому что слышу их не в первый раз, они даже днем не таятся: Бронзино без стеснения вокруг него вьется: то ущипнет за щеку, то шлепнет по ягодице, словно девку. Вообще-то, весь квартал уже в курсе. Тут никого не обманешь: живут они вдвоем, отдельно от семьи Аллори, у тех дом рядом, за оружейной мастерской покойного Тофано Аллори, храни Господь его душу.

Как и наш добрый герцог, считаю, что содомитов надо карать. Потому исполняю свой долг и довожу до вашего сведения безобразные факты, противные Всевышнему и законам его светлости. Не желаю никому смерти, но зачем тогда законы, если не наказывать виновных? Добавлю, что прошло порядком времени, пока они блудили: угомонились только перед рассветом. Однако я заметил, что, выходя из дома к заутрене, Бронзино не выглядел усталым после ночных непотребств, я бы даже сказал, что вид у него был осанистый. Удивительно, что человек в таком возрасте являет подобную крепость: сдается, что за этим распутством есть какая-то дьявольщина.

А так-то я верный и послушный подданный, который желает, чтобы его сон не нарушался свистопляской соития, скотского и противоестественного, и заверяю вас, что все порядочные соседи по улице думают, как и я.

128. Джорджо Вазари — Винченцо Боргини

Флоренция, 30 апреля 1557

Что ж, мессер Винченцо, ваше усердие вознаграждено с лихвой, так что, ни минуты не медля, спешу нижайше вас отблагодарить. Чудеса, да и только! Вы находите оправдание нашему главному подозреваемому в доносительском письме, обвиняющем его в другом преступлении. Какой талант! Искусство парадокса и комедии! Вам бы пьесы для театра писать. В самом деле, алиби Бронзино, мягко говоря, оригинально. Остается, однако, выяснить, насколько оно достоверно.

Ваше письмо вновь спутало мой распорядок, пришлось отложить визит к Баккьякке и постучаться к Бронзино. Я подробнее изложу вам все, что он сказал, когда вы отойдете от спячки, но знайте: стоило мне поведать об обвинениях в его адрес, как он стал громко возмущаться, что изрядно меня удивило, ибо он не может не знать о слухах, ходивших в те времена, когда он еще совсем юношей жил у Понтормо. К тому же, хоть недавние законы и сулят смерть содомитам, большого интереса к сим вопросам герцог никогда не проявлял. Помните, как поссорились Челлини и Бандинелли? Последний назвал «гнусным содомитом» нашего неисправимого распутника, да еще в присутствии его милости и всего двора, что не дало ей закрыть на обвинение глаза, как она не раз делала прежде. Неподражаемый Бенвенуто отделался остротой: «Ах, если бы Господь позволил мне приобщиться к столь благородному искусству!» И давай разглагольствовать о занятии, уготованном лишь для богов античного Рима, императоров и королей: дескать, он, несчастный недоносок, недостоин «подобных изысков». Балаган перешел все границы, остальным ничего не оставалось, кроме как дружно расхохотаться. Герцогу только этого и надо было: он счел себя свободным от необходимости в строгих мерах, и, кстати, те времена не в таком уж далеком прошлом, как можно подумать. Но вот вопрос: почему Бронзино отвергает роль, которая сняла бы с него все подозрения в убийстве учителя? Для меня не все здесь поддается объяснению.

Как бы то ни было, должен признаться, что неожиданный поворот, коим мы обязаны вашему потрясающему упорству, создает для нашего расследования помеху. С Бронзино связывались все три условия, определяющие виновника, зная которые можно его разоблачить: мотив, средства и удобство случая. Если письмо вашего анонимного доносчика правдиво, то, похоже, оно лишает живописца подходящего случая, поскольку исправление части стены наверняка заняло не один час, всю ночь, по правде говоря, ведь перед тем, как переписать фрагмент, надо было положить штукатурку. Выходит, в поисках доказательств виновности вы его оправдали. Не удивительно, что вас настигла потребность сбежать в царство сновидений, я и сам несколько удручен и внезапно почувствовал какую-то усталость. Что делать, если все три условия ни на ком не соединяются? Довольствоваться двумя? Но если отринуть удобство случая, наш список заметно удлиняется: к тем, кто мог бы переписать фреску не хуже Понтормо, следует