Игра перспектив/ы - Лоран Бине

старый перелом, мне совершенно незнакомо. Времени только и хватает, чтобы заметить огненную вспышку и услышать треск фитиля, гремит взрыв, чувствуется жгучая боль в плече, ноги мои подкашиваются, и я оказываюсь за грудой картин: они служили мне щитом, но в падении я задел эту хрупкую пирамиду, так что мне открылся угол одной из работ и я вижу — да, вижу перед собой! — голову принцессы Марии на обнаженной шее вашей Венеры. Неужто Баккьякка (чьи негромкие хрипы все еще различимы) выкрал картину из гардеробной? Но как он сумел вынести ее из дворца?

Времени рассуждать над загадкой у меня не было, я уже слышал, как убийца забивает порох в ствол своей миниатюрной аркебузы. Понимая, что его обнаружили, он решил больше не скрываться. Он тоже знал, что я один, но вооружен арбалетом, и хотя успел убедиться в моей прискорбной неловкости, во избежание риска, несомненно, хотел прикончить меня из пистоля. Вот снова трещит фитиль. С какой стороны он покажется? Может, перешагнет через сваленные картины и нависнет прямо надо мной? Ждать ответа на свой вопрос я не мог, иначе — верная смерть. Плечо пылало, закружилась голова, но мне удалось подобрать с пола стрелу и сунуть ее в арбалет. Очень кстати вспомнился виденный мною некогда чертеж Леонардо, я знал: чтобы зарядить механизм, надо натянуть тетиву, что и сделал с нечеловеческим усилием. Дальше все происходило с быстротой молнии, хотя мне показалась, что прошло столетие, а то и два. Я, можно сказать, ползком выскользнул из своего убежища с оружием в вытянутой руке. Заметил, что незнакомец поворачивает пистоль в мою сторону, разглядел черный глаз дула и догорающий фитиль. И в этот миг случилось нечто сверхъестественное: угрожавший мне человек, все помещение вокруг него, картоны, мебель, рамы на стенах, холсты, подрамники, мольберты, пятна краски на полу, убитый гвардеец на переднем плане и второй, на заднем, умирающий Баккьякка (его хрипы смолкли, звуков не было вообще) — все предстало передо мной в виде идеально выстроенной картины. Но этим не ограничилось: я увидел, как в воздухе проступают линии, образующие выверенную геометрическую решетку, и узнал схему Альберти, его пирамиду из лучей, сходящихся в одной точке. Я узрел законы перспективы, столь четко оформленные, как если бы я сам чертил по линейке; я будто прикасался к разным поверхностям, поскольку больше не видел реальный мир во всей его глубине, точнее, видел, да, но словно сквозь camera obscura мессера Брунеллески — пусть славится его имя до скончания времен, — и на долю секунды мир явился мне плоскостью, искусно расчерченной на квадраты, во всей ослепительной ясности теории, открытой нам непревзойденными гениями: честь и хвала вам, Брунеллески, Альберти, Мазаччо, Тоскана будет гордиться вами вовеки веков! Так вот, покуда этот человек собирался в меня пальнуть, а фитиль, как уже было сказано, горел (это я тоже отчетливо понимал), я увидел — именно увидел! — точку схода, как будто сам Альберти поставил ее у него на лбу, и, памятуя слова великого мастера, придавшие мне отваги: «Бесполезно натягивать лук, если не знаешь, куда направить стрелу», — а я знал, в тот момент уже знал! — я выстрелил, и арбалетная стрела, пролетев по идеальной траектории, которую мой мозг рассчитал, а невидимая рука начертила в воздухе, вонзилась в точности ему между глаз. Он упал навзничь, ответный выстрел растворился в пустоте, а его звук пробудил меня ото сна, казавшегося долгим, но длившегося всего секунду.

Впрочем, это был не сон. Я помнил явление перспективы. И вот что хочу вам сказать, мессер Микеланджело, дорогой маэстро. Мы жаждем найти новую манеру письма, чтобы превзойти или, точнее сказать, обойти идеал наших отцов, а значит, обойти вас с Рафаэлем и Леонардо, — вы назвали гениев прошлых веков предтечами, возвестившими о вашем пришествии, тосканскими пророками, сменявшими друг друга, от Джотто до Боттичелли, пока не явилась Святая Троица, но не забыли ли мы из-за этой жажды истинную суть совершенства? Не то чтобы мы о ней не ведали: каждый из нас штудировал теорию Альберти. Но мало-помалу все мы, дель Сарто, Россо, Беккафуми, Сальвиати, Понтормо, Бронзино, да и вы сами, впрочем, как и ваши римские друзья, решили освободиться от идеала, отвергли его, презрели. Начали удлинять тела, дали им парить в пространстве, стали вытягивать ракурсы, создавать пейзажи из сновидений и вместо того, чтобы прорисовывать их по правилам математики, которые казались нам слишком строгими, искажали реальность. Порядок, симметрия сделались для нас невыносимыми. Мы вовсе не отвергали наших великих предков — Брунеллески, Мазаччо, Учелло, но, по-прежнему отдавая им должное, отстранялись от них, как от глухих стариков, успевших тронуться умом, которых во время пиршеств сажают у края стола, а гости обращаются к ним лишь с парой незначащих фраз, из чистой вежливости, когда здороваются, и больше не вспоминают за всю трапезу, им не приходит в голову, что без этих стариков не было бы ни блюд, ни вина, ни пиршества. И никто не сидел бы за столом, верно?

Теперь я обязан Паоло Учелло жизнью и понимаю, что отплатил ему черной неблагодарностью: как я мог некогда написать, что он впустую растратил свой талант и здоровье на изучение перспективы? Каким жестоким кажется сегодня Донателло, который в насмешку над другом бросил ему: «Эх, Паоло! Из-за этой своей перспективы ты упускаешь верное и выбираешь неверное. Все это хорошо лишь для тех, кто занимается инкрустациями!» Даю слово, ныне я уверен в обратном. Нет ничего более верного, чем перспектива, ничего более важного и вечного. Она, и только она одна, а не всевозможные сражения, не поэзия и не трактаты Макиавелли или Кастильоне[104], принесла нашей родной Тоскане бессмертие, благодаря ей о нас будут говорить из века в век, от Китая до Америк. «Ах! Какая приятная вещь эта перспектива!» — восхищенно восклицал Учелло у себя в кабинете, где занимался штудиями, когда жена звала его среди ночи. И правда, будучи приятной мастеру, перспектива благодаря ему оказалась не менее полезной для тех, кто занимался ею впоследствии. Вот о чем напомнило мне утреннее злоключение, этим я и хотел поделиться. Простите вашему другу, любезный маэстро, все эти словеса, навеянные его лихорадочным состоянием.

133. Винченцо Боргини — Джорджо Вазари

Флоренция, 5 мая 1557

После того как вы чудом спаслись, подвергшись смертельной опасности, и несмотря на то, что вокруг все больше покойников, а на самом деле, собственно, из-за смертельного поветрия в вашей гильдии, лучший совет, который я могу