Игра перспектив/ы - Лоран Бине

— залог успеха. Гвардейцы едва успели наклониться к бедняге Франческо, как я, не дав им опомниться, кидаюсь вперед, точно сторожевой пес. Кинжалом перерезаю горло двоим, набрасываюсь на третьего, вставшего у двери. Испугавшись моего свирепого вида и окровавленного клинка, тот отступает и падает на спину. Я перешагиваю через него и вырываюсь на лестницу, бросив вашего человека отбиваться от других гвардейцев — не знаю, сколько их всего было, но мне показалось, что Вазари привел целый батальон. На улице я давай сразу орать: «Держи убийцу!» — ведь неразбериха только и нужна для бегства; я смешиваюсь с утренними прохожими и исчезаю в переулках, как будто призрак.

Вот так мне чудесным образом удалось не попасть в Барджелло. Злосчастное стечение обстоятельств не позволило забрать картину, и это, поверьте, жестокий удар по моей чести, ибо поручили мне это вы и королева Франции, но, как видите, это не моя ошибка. Ваш человек скрыться с ней не мог, разве если бы всех убил, но Вазари жив, иначе новость о его смерти до меня бы уже дошла. Остается надеяться, что ваш Скоронконколо покинул этот мир, не сумев бежать, или же, если его арестовали, будет держать язык за зубами, иначе мне конец. На всякий случай в любую минуту готов покинуть город, но по опыту знаю, что страх — дурной советчик, и потому решил выждать, не предпринимая ничего такого, что могло бы привлечь ко мне внимание, поскольку почти уверен, что Вазари не узнал меня в чехарде происходящего: слишком уж быстро я действовал, глазом не уследить.

132. Джорджо Вазари — Микеланджело Буонарроти

Флоренция, 2 мая 1557

Право слово, вот уже в десятый раз пересказываю Боргини то, что со мной стряслось, но сам с трудом это понимаю, а уж он тем более, хотя слушает, открыв рот, и крепко меня обнимает. Ведь Винченцо мне друг, но он не художник. А у меня все еще дрожит рука, болит плечо, горит щека, но именно вам я хочу поведать о невероятных событиях этого утра, вам, посланцу Господа на земле, наделенному множеством добродетелей и среди них умением слушать, а значит — видеть на расстоянии. Герцог подождет рапорта. Рассказать обо всем я должен именно вам и тем самым попытаться увидеть случившееся в ясном свете, описывая это невероятное происшествие, как если бы я его рисовал.

Силы всевышние проливают дождь редкостных дарований на избранных вроде вас, о божественный маэстро, всеохватный гений, каких бывает не больше двух на столетие. (Притом что блистательный Леонардо вам уступает: в нем нет этой колоссальной любви к Богу и он не владеет искусством ваяния.) Но милосердный владыка небесный, ниспославший вас на землю, чтобы мы воспринимали красоту мира посредством ваших глаз и рук, а через эмоции при созерцании ваших творений наглядно постигали глубину собственных душ, остается безгранично снисходителен к таким, как я, и не забывает время от времени непостижимым образом также одаривать нас своей милостью. В подтверждение тому — произошедшее ныне утром, когда без вмешательства свыше быть бы мне сейчас там же, где остались трое других, а то и четверо, что полегли навеки.

На рассвете я пошел к Франческо Убертини, прозванному Баккьяккой, вы его вряд ли помните: ученик Пьетро Перуджино[101], он умело изображал мелкие фигуры и любил гротески[102], отчего, надо думать, герцог Козимо нередко приглашает его украшать свою мебель. Следы его орнаментов можно видеть в Сан-Лоренцо на пределле[103] с историей мучеников и еще на одной в капелле Распятия, но это не делает его в моих глазах — ни в коем случае! — возможным убийцей Понтормо, ведь даже если в другом столетии и в другом месте Баккьякка был бы среди мастеров первого ряда, в наши дни он оставался лишь одним из многих, терялся в толпе художников и уж всяко не в состоянии переписать фреску в Сан-Лоренцо, не изменив точности. Так, по крайней мере, я полагал. И посетить его решил, только чтобы удовлетворить настояния герцога, дабы у него не осталось впечатления, будто мы что-то упускаем. В твердом убеждении, что Баккьякка в деле никак не замешан, я взял с собой всего двух гвардейцев: этого было достаточно, чтобы обыскать мастерскую, ведь главной задачей по-прежнему оставались поиски исчезнувшей картины.

И вот, оказавшись на месте, мы вдруг слышим непонятный шум, как будто ящик грохнулся на землю, и обнаруживаем, что дверь открыта. Мы идем туда, откуда доносятся хрипы Франческо, и видим его в агонии с кинжалом в груди. Я наклоняюсь, чтобы ему помочь, и узнаю в воздухе свист второго клинка — он вонзается в спину одного из двух гвардейцев, тот падает замертво прямо у меня на глазах. Я едва успеваю поднять голову, пытаясь понять, откуда на нас напали, как третье лезвие, оцарапав мне щеку, прорывает картину, изображающую молодого лютниста, за которым на заднем плане видна заснеженная гора, написанная в технике сфумато, и лошади, волокущие статую Купидона. Отчего ты не отдал мне свой лук, малыш Купидон! Вместе со вторым гвардейцем мы оба понимаем, что нам грозит смертельная опасность, и бросаемся за груду картин. В другом конце мастерской внезапно раздаются шаги: какой-то человек бросается к двери. Гвардеец поднимается, чтобы его остановить, целится из арбалета, но вслед за предыдущим кинжалом, с той же стороны, прямо ему в горло прилетает следующий. Я понимаю, что пособник недолго думая решил сбежать, и слышу, как он со всех ног мчится вниз по лестнице, это явно чей-то соглядатай, мелкая рыбешка, которую вспугнул такой поворот событий, но я также понимаю, что убийца, только что отправивший на тот свет троих, по-прежнему прячется в мастерской и я вот-вот стану его следующей жертвой.

Настал мой последний час: то, что я слышу по другую сторону своего случайного укрытия, окончательно меня в этом убеждает — там раздаются тяжелые шаги, кто-то медленно, зловеще ступает по мастерской. Погибший гвардеец рядом со мной продолжает крепко сжимать в руке арбалет. Я пытаюсь им завладеть, но кулак не разжимается. Приходится разгибать пальцы по одному, однако большой не поддается, тогда я срываю с него перчатку — и вот оружие у меня. Я вскакиваю не раздумывая и хочу выстрелить, но орудие увесистое, а поскольку раньше мне обращаться с ним не случалось, стрела вываливается из паза, и я остаюсь глупо стоять перед великаном, чье костлявое лицо, обрамленное короткой бородой, украшенное шрамом под глазом и приплюснутым носом, выдающим