Игра перспектив/ы - Лоран Бине

добавить Сальвиати, он во Франции (тем более что, если память мне не изменяет, именно о нем сначала думали, когда искали живописца для Сан-Лоренцо!), Тициана в Венеции, Микеланджело в Риме. Аж голова крýгом. Можно ли совершить преступление, будучи в другом месте? Бессмыслица какая-то — пожалуй, мне самому пора идти спать. Баккьякка подождет еще немного, прежде чем я почту его своим посещением.

129. Бенвенуто Челлини — Пьеро Строцци, маршалу Франции

Флоренция, 1 мая 1557

Не мне говорить об этом умудренному солдату и уж тем более — лучшему кондотьеру Италии и Европы, но все же вот истина, которая часто напоминает нам о себе: у фортуны женский нрав. Она может отдаться нам или отказать, и никогда не знаешь почему.

Старик Баккьякка занемог и оттого прикован дома к постели. Мне стоило неимоверных усилий убедить вашего лиходея, что сейчас не время наведываться в его мастерскую. Этот тип никак не хотел взять в толк, что картину надо забрать в его отсутствие.

Пусть к вам судьба окажется благосклоннее и вместо проклятой картины вы приберете к рукам хотя бы Неаполь, что, согласитесь, было бы не такой уж скудной платой. А пока — терпение. Прошу не отказывать мне в доверии: это непременно воздастся.

130. Аньоло Бронзино — Джорджо Вазари

Флоренция, 1 мая 1557

Вам, мессер Джорджо, тоже придется решить, кто вы. Движет ли вами любовь к искусству, или вы подобострастный куртизан? Автор «Жизнеописаний живописцев» или исполнитель грязной работы для герцога? Вы еще не поняли, зачем Якопо написал картину, которую вы повсюду ищете? Ваш взгляд столь наметан в отношении живописи, неужто вы так слепы, когда речь идет о веяниях нынешнего века? Папа, церковный собор, католические короли, инквизиция: сколько влиятельных сил, которым наш дорогой герцог обязан присягнуть на верность, если хочет получить титул короля Тосканы — которого, сдается мне в глубине души, ему не видать. Герцог у нас на редкость либерален, добр к художникам, коих бесконечно любит, так ведь? Ему плевать на содомитов и колдуний, на евреев и даже на лютеран, покуда те не грозят пошатнуть государственные устои. Он не из фанатиков, рвущихся доказать Германии и всему миру, что католическая вера не есть гнездилище разврата с распутными монахами и вырожденцами Борджиа. Но в сущности, от этого только хуже. Может, герцог нас и любит, но в угоду нашим ненавистникам и ненавистникам нашей живописи он должен делать вид, будто ему мы тоже ненавистны, и если бы ему пришлось нас умертвить или доставить в Рим в клетках, как скот, он сделал бы это, не колеблясь, ибо все и вся были бы ему безразличны в погоне за тосканской короной. Вот против этого чудовищного лицемерия, против вопиющего двуличия и протестовал Якопо своей картиной, столь оскорбительной для семейства Медичи. Он был в гневе, потому что считал, что его бросили и предали. Разве он не был прав? Как далеко, по-вашему, может зайти герцог, чтобы засвидетельствовать свою лояльность тем, от кого зависит, будет ли у него корона?

Вы подозреваете, что я убил Якопо, и это должно мне льстить, не так ли? Ведь причина в том, что, на ваш взгляд, никто, кроме меня, не способен был сравниться с моим учителем и переписать фреску. Но будьте уверены, если бы мне пришлось переписывать хоры Сан-Лоренцо после убийства, определенно я не стал бы делать точную копию! Я показал бы Ноя пьяным во всей наготе, каким Микеланджело в недавнем прошлом написал его на плафоне Сикстинской капеллы, когда такие изображения еще допускались, и увеличил бы тестикулы и фаллос, чтобы предъявить всем этим Павлам IV, Филиппам II, приспешникам Савонаролы, коих по-прежнему видимо-невидимо, и испанским герцогиням, чья показная добродетель, притворство и спесь до того мне противны, что, когда это видишь, хочется убить.

Но я невиновен в преступлении, оборвавшем жизнь моего учителя. Что до другого преступления, в котором меня обвиняют, — все мы создания Божии, так что пусть ваша совесть решит, заслуживает ли оно кары, предусмотренной в таких случаях законом. Что бы вы ни решили, будьте добры не вовлекать в это Сандро, он еще молод — у него вся жизнь впереди, чтобы вернуться на путь истинный.

131. Бенвенуто Челлини — Пьеро Строцци, маршалу Франции

Флоренция, 2 мая 1557

Чума на этого вашего головореза! Он решил не ждать, когда Баккьякка поправится, так что мне пришлось идти с ним в дом старого живописца на заре (ибо запрет на передвижение по ночам добавляет риска любой вылазке), полагаясь на плащ с капюшоном и собственную отвагу за неимением веры в успех столь ненадежного предприятия. На что он надеялся? Конечно, попасть внутрь было проще простого: нет замкá, который не поддался бы такому ювелиру, как я. Я помнил, где спрятал картину, и мы слышали, как в своей постели стонет старик. Как вы думаете, что было дальше? Баккьяка был хвор, но не глух. До него донеслись наши шаги взад-вперед по его мастерской, и он был не настолько слаб, чтобы не иметь сил подняться с ложа. Он возник на пороге: вид ошарашенный, взгляд лихорадочный, челюсть отвисла, на голове ночной колпак. «Бенвенуто?» — промолвил он, поскольку я снял неудобный капюшон, под которым нечем было дышать. Чтобы заручиться его молчанием, я собрался выдать тираду вроде той, которую произнес, совершая свой невообразимо дерзкий трюк во дворце, и с моих уст уже начали слетать слова, призванные успокоить хозяина, вперемешку с угрозами, не допускавшими возражений, как вдруг ваш Скоронконколо (я так его называю, потому что он не соизволил представиться, но вообще подручный Лоренцино наверняка подошел бы к делу творчески, помогая умертвить Алессандро!) вытащил кинжал и метнул его в Баккьякку, который хрипя рухнул вниз. Идиот! Только еще одного трупа нам не хватало.

В довершение всех бед, словно Господь решил, что мы должны заплатить за глупость вашего человека, не успело тело старика коснуться земли, как на лестнице раздались шаги. Гвардейцы! По какому волшебству они оказались тут как тут? И это не всё: за звяканьем оружия, сопровождавшим их тяжелые шаги, я внезапно узнал голос этого сукиного сына Вазари!

Баккьякка корчится на полу, а у Скоронконколо на лбу словно проступила надпись «убийца»: поздно делать хорошую мину при плохой игре и заговаривать шавке зубы. Но я тотчас принимаю решение, план действий готов: нанести удар первым и быстро бежать. В подобной ситуации решительность