Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

4

Уже давно не лето. Времени мало, надо успеть, каждый день на счету. После осени наступит зима, но в России это может произойти и раньше. Здесь всё непредсказуемо. Дикая страна.

Утром 29 октября надежда на быстрый захват Тулы ещё была, а к вечеру тридцатого стала медленно таять. Он торопил комдивизий, те посылали солдат и танки в наступление. Солдаты гибли, танки горели. А русские как стояли, так и стоят. И если его силы с каждым боем, с каждым днём таяли, окруженцы, группами и в одиночку пробиваясь и пробираясь в город, не вносили панические настроения, а укрепляли оборону Тулы.

В группе армий «Центр» тоже недовольны, им звонят в ожидании хороших новостей, а их нет. Представил, как фон Бок шмыгая носом, недовольным голосом, обращаясь к своим штабистам, гундит:

– Что ж наш прославленный Гудериан застрял под Тулой?

И сам себе же отвечает:

– Наверное, все его переоценили. Он зазнался, и вот итог. А отдуваться придётся мне.

Все кивают, соглашаясь с ним. Подходит, смотрит на карту, прикидывая расстояние от Тулы до Москвы, и думает, хватит ли сил добраться до цели. Обойти Тулу можно, но город, как дамоклов меч, будет нависать над левым флангом. Нет, надо обязательно взять город. Пусть на Москву не хватит сил, в Туле можно перезимовать, пополнить дивизии танками и людьми, а весной ударить по русским со всей силой и взять Москву. И этим кончить войну.

В Берлине ещё никак не отойдут от летней эйфории, когда всё удавалось, как там казалось, легко. Но при взгляде на карту расстояния не кажутся такими существенными и путь от Орла до Тулы не так велик. А уж этот крохотный отрезочек от Тулы до Москвы – просто смех для его несокрушимой германской армии.

Не знают в Берлине, а точней, не хотят знать, что снабжение трещит по швам и скоро лопнет, если только уже не лопнуло. Хорошо хоть снаряды и бензин доставляют вовремя, худо-бедно и продовольствие поступает кое-какое. Хорошего хлеба дивизии не видели уже неделю, а русский хлеб могут жрать только русские. А для зимней тёплой одежды места в поездах совсем не осталось. Солдат должен терпеть и холод, и голод, считают в Берлине. Он же солдат. В их квадратных головах климат в России такой же, как у Роммеля в Африке.

5

Но здесь, под Тулой, холод уже хорошо даёт о себе знать, и солдаты устали, промокли до нитки и замёрзли, и он бессилен им помочь. Им нужен отдых, им нужно тепло, им нужна Тула, где они могут обсушиться, согреться и отдохнуть от бесконечных боёв.

Если повезёт, солдат забирает в какой-нибудь деревне у крестьян сшитое из разноцветных лоскутков ватное одеяло, прорезает по центру, просовывает голову и, радуясь теплу, ходит счастливый.

Меховая, кишащая вшами и пахнущая прелой овчиной жилетка, снятая с русского старика, ценится на вес золота, но золота в армии нет, за неё дают пять пачек сигарет. Истёртый до блеска, лоснящийся тулуп стоит в разы дороже. Русская шинель с отрезанными до локтей рукавами – вот что спасает пехоту от холода.

Никто не возмущается этим отступлением от формы одежды. Это не роты, не взводы, а какой-то вооружённый цыганский табор. Но таких счастливчиков мало, остальным приходится терпеть мороз и, выбивая чечётку каблуками, ударяя себя руками по бокам, материться, посылая ругательства на головы армейских и берлинских интендантов.

С природой не поспоришь. Зима наступает. Только в Берлине ещё лето, и там с радостным придыханием ждут победы. Там словно потеряли разум и не видят, не слышат, что происходит на восточном фронте.

Посидели бы в окопе, промокли бы до нитки под дождём, может, тогда бы и поумнели. Но не хотят, не хотят они спускаться с небес на землю. Им нужна победа, им нужно раструбить на весь мир: Россию победили, как Польшу, как Францию.

Тула, Тула – как кость в горле. Пока силы ещё есть, пока не зима, Тулу надо взять, взять, взять.

6

Решил успокоиться, написать письмо жене. Воспоминания о доме и о жене хоть немного согрели измотанного Гудериана. Долго смотрел на белый лист, чесал висок, ероша поседевшие волосы, но ничего в голову, кроме дежурных фраз, не лезло. И вдруг его прорвало:

«…Ледяной холод, отвратительные условия, полураздетые солдаты, огромные людские и материальные потери, скудный подвоз горючего – всё это превращает командование войсками в горькую участь, и меня всё сильнее гнетёт тяжелейший груз ответственности, которую, что бы мне там ни говорили, никто с меня не снимет…»

Скомкал лист и бросил в угол. Нет, не стоит это отсылать.

Правду ли говорил Гудериан, что прибывшее к операции «Тайфун» молодое пополнение рвалось в бой? Радовался бы он сам, сидя в отремонтированном танке, из которого ещё не выветрился запах сгоревших людей, глядя на не отмытую до конца кровь экипажа, которого растерзал русский снаряд…

Нет, не он подставлял броню немецких танков под русские пушки. Не он ходил в атаку под пулемётным и артиллерийским огнём. Не он мок под октябрьскими холодными дождями, не он вытаскивал из грязи завязнувшие по брюхо автомобили. Москва – вот его цель, вот что он хотел получить в подарок.

Тщеславие, тщеславие… Только на войне за него платят кровью солдаты. Вперёд, вперёд подгонял свои дивизии. Он покажет этим замшелым, надутым генералам, чего он стоит, когда Москва падёт к его ногам. Он покажет всем, что достоин большего, чем армия. Он докажет всем, а главное, ему, сидящему на самом верху, что он достоин большего, чем командует сейчас, и он добьётся этого любой ценой.

Долго смотрел, собираясь с мыслями, на чистый белый лист и не знал, с чего начать. Лучше отделаться дежурными фразами:

«Дорогая, всё идёт нормально, только надоедливые осенние дожди портят настроение».

7

Пятого декабря, сидя в кабинете Толстого в Ясной Поляне, он подумал:

«Наступление на Москву провалилось. Мы потерпели поражение. Непобедимый вермахт потерпел поражение. Он потерпел поражение. Он. Он. Он».

Хотелось плакать, но не плакал, смотрел на карту. Армия, как шагреневая кожа от мороза, сжималась. Нет, это было не отступление, а бегство с криком. Так кричат, когда корабль тонет:

– Спасайся, кто может.

Бросалось нужное и ненужное. И чёрная тень отступления Наполеона нависла над ним и над всеми. Отступления и его, и французов стали похожи как две капли воды. Если так пойдёт дальше, армия превратится в стадо испуганных баранов.