Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

5

Под крышей навеса при свете карманного фонарика раздали ужин. Еда так себе, по вкусу вроде суп. Но это скорее жижа, в которой почти ничего нет, и, сколько ни стучи ложкой по стенкам котелка, найти мясо не удаётся. Один малюсенький хлебец делят на четверых, кусочек сыра, чашка суррогатного желудёвого кофе. Все ворчат, с такой еды не разбегаешься. Сколько это ещё продлится? Ложки отгремели, ударяясь о стенки быстро опустевших котелков, настроения не было.

Если бы сейчас сидели в Туле, было бы совсем по-другому. Но они здесь, а город там. Завтра всё может повториться. И каждый про себя думал: «Почему не взяли город? Почему?»

Но никто не знал ответа на этот, казалось бы, простой вопрос: ни те, кто ими командовал, ни они сами.

Иоахиму стало легче. Хорошо, что давно ночь и можно забыться, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу, – так теплее, забыться сном. Сушиться негде. За ночь шинель обвянет, но не настолько, чтобы утром почувствовать тепло. И он на ощупь ложится на какие-то доски и прижимается к соседу. Скорей бы согреться и заснуть, но не получается. Встаёт, курит и опять ложится, долго переворачивается с одного бока на другой, пока не засыпает.

Утром опять дождь. Все надеются, что скоро будут в Туле. Там отдохнут, обсушатся и лягут спать возле натопленной русской печки. Душ – несбыточная мечта, чтобы обжигающие горячие капли, с силой ударяя в голову, в плечи, в спину, согревали всё тело. Это мысли, а вместо душа – холодный дождь, который барабанит по жестяной крыше, не давая забыть о себе.

Можно, наслаждаясь каждой затяжкой, спокойно покурить и ждать завтрак. На лицах ни одной улыбки, радоваться пока что нечему.

После завтрака роту построили, и ротный бодрым голосом объявил, что теперь ты, Иоахим Венцель, – старший стрелок. Но это тебя не радует. Лучше б отпуск на пару недель, домой, в милый сердцу Лукенвальде, к маминому наваристому супу и душистым пирожкам с малиновой начинкой и горячему душу. Дома в своей комнате можно лечь на кровать, смотреть в окно на раскидистую грушу и ничего не бояться.

Ротный командует так, словно рычит:

– Вольно.

И уходит. Все бросились поздравлять Иоахима. Он стоит как истукан, и улыбается. И все, глядя на него, думают, что он радуется назначению. Даже если его назначат лейтенантом, капитаном, он не обрадуется. Радоваться надо уметь, а он разучился за прошедший месяц. Может, возьми они Тулу, он бы точно обрадовался. Но Тула не взята. И эта мысль угнетает не только его, но и весь взвод.

6

Рогожка, а правильнее Рогожинский посёлок, с торчащей церковью, опоясанный противотанковым рвом и засевшим за ним в окопах рабочим полком, казался неприступной крепостью после того, как вчерашнее наступление по Орловскому шоссе, а правильнее сказать два наскока, провалилось.

Немецкие танкисты, пехота и их высокое начальство думали, что на следующий день с ходу возьмут Тулу. Но утром четырнадцать дымящих танков на Орловском шоссе после двух безуспешных атак быстро протрезвили высоких начальников.

И Гудериан, и его штаб поняли, что если так будет продолжаться, то Тула выжмет из его дивизий все соки. И надо что-то делать. А что можно делать – только наступать.

Думать некогда, в Берлине ждут результат. Вот и повернули вправо. Взять посёлок, переползти за речушку – и всё. Проскочить пустырь между посёлком и окраиной – и Тула падёт.

Если бы противотанковый ров начали копать раньше, а не как всегда, на охоту ехать – собак кормить. Рогожка – речушка невеликая, но от долгих дождей вспучилась, вот там, в низине, ров и не докопали.

И пока немецкие танки двигались вдоль рва, не было в них ничего страшного, а пехота не спешила под пулемётные пули в эту, в их понимании, деревню.

Но танки упёрлись в противотанковый ров, а без танков пехота не успела добежать и до рва. Пулемёт русских огрызнулся огнём. Но и этого хватило троим. Двое от нестерпимой боли, катаясь по мокрой траве, хрипят на два надрывных голоса:

– Санитар, санитар…

Третий, раскинув руки, словно хочет обнять землю, никого не зовёт. Отозвался…

Ты, Иоахим Венцель, успел прижаться к земле и предназначенные тебе пули улетели куда-то вдаль. Там они не страшны. На излёте их, кажется, можно ловить руками, как сонных мух.

Все лежат, смотрят друг на друга и спрашивают:

– Почему молчит артиллерия?

Корректировщики огня разводят руками. Связи нет. Телефонный кабель перебит осколком.

Связисты, их двое, торопливо ползут друг за другом. Вдруг взрыв, один дёргает плечами, стряхивая упавшую на спину землю, оглядывается и продолжает ползти, другой хрипит, и кровь из иссечённой осколками шинели течёт на жухлую мокрую траву. Ещё какое-то время он шевелится и замирает.

Все оглядываются, ждут и думают: «Доберётся ли связист до своих, или его постигнет участь напарника?»

Ожидание затянулось, сидят и гадают, добрался связист или нет.

Артиллерия даёт о себе знать. Значит, связист восстановил линию. Кажется, вся земля там взлетела вверх. Летом бы пыль стояла столбом, но мокрая земля шлёпнулась назад. Там, где стоит пулемёт, не должно остаться живого места.

Пулемёт русских замолчал, все облегчённо вздыхают. Теперь можно бежать. До рва метров сто, но это сто метров открытого пространства. Все вскакивают и бегут.

Пулемёт проснулся, двое падают лицом в грязь. К ним подползают, переворачивают на спину. Есть надежда, что они живы. Их руки и лица ещё тёплые. Только глаза подёрнулись пеленой смерти.

Иоахим успевает добежать и свалиться в противотанковый ров, а вслед за ним, скользя спинами по мокрой глине, остатки взвода сползают в ров. Можно отдышаться, припав спиной к наклонным глинистым стенам.

Где-то наверху рокочут танки, это успокаивает. Все курят, стараясь не касаться губ испачканными глиной пальцами. Пули свистят надо рвом. Здесь, на дне, они не страшны. Но если случайно залетит снаряд или мина, это будет конец всем или почти всем.

Как же на душе тоскливо, Иоахим Венцель. Хорошо бы твой земляк отвёз тебя, раненного, в госпиталь, но может случиться так, что тебя закопают в эту пропитанную дождями землю. Кто-то прочитает над тобой молитву, и все тут же забудут про тебя. Так надо.

Если вспоминать всех погибших, можно сойти с ума. А берёзовые кресты, выстроившиеся в ряды за осенние месяцы, кажется, не имеют ни конца ни начала.

Когда началась война, их было много – весёлых и жизнерадостных молодых людей в их роте. Но почти каждый