Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Раздался выстрел, снаряд просвистел и, ударившись о землю, грохнул так, что заложило уши. И с бруствера на присевших и прижавшихся к стенке окопа людей посыпалась земля. Было страшно, ведь каждый, даже маленький, осколок таил в себе хорошо если ранение, а то и смерть.

Немцы наступали на рабочий полк. Теперь все, и Степан, должны их убивать. Скажи ему неделю назад: «Иди и убей человека», он бы обматерил сказавшего. Всё внутри него противилось этому. И только сейчас он понял, что на войне он должен стрелять. Но ведь может случиться и такое, что его убьют, а он не сделает ни одного выстрела. И от этой мысли стало не по себе.

Выглянули, поняли, что танкам через противотанковый ров не перебраться, а значит, он им не страшен. Их задача – не дать пехоте перебраться через ров. Но немцы и сами не рвались вперёд. Спускаться в ров, сидеть там и ждать неизвестно чего – весёлого в этом мало. А пара гранат русских, если разорвутся во рву, не оставят никому шансов выбраться живым.

Пока танки и немцы суетились за противотанковым рвом, не было особенного страха. Это как злая собака за забором: лает, лает, а укусить не может, сначала, может, и испугает, а потом ничего, пусть лает, пусть хоть облается. Так и немцы. Суетились, а через ров перебираться не спешили. Это значит – драться глаза в глаза не всякий выдержит. Тут зубы заскрежещут, мат-перемат, и кровь рекой польётся.

5

Это перед боем, когда внутри каждого сидящего в окопах сердце без умолку стучит, то ли от волнения, то ли от страха, а палец от напряжения немеет на спусковом крючке, время кажется бесконечным. Долго целился Степан. В грохоте и не услышал выстрела. Винтовка толкнула в плечо. Посмотрел: немец продолжал бежать, как заговорённый, и никакие пули ему не страшны.

Степан опять прицелился, но над головой засвистело, он вжался в бруствер, а земля вздрогнула от взрыва. Несколько раз встряхнул головой, пытаясь из какого-то полутумана вернуться в действительность. Быстро собрался, прицелился в того же, как он считал, немца и нажал на курок. Тот продолжал бежать. Степан выругался и подумал: «Опять промазал».

Но немец вдруг качнулся влево-вправо и упал лицом в грязь.

И ни радости, ни горечи не испытал Степан. Тут же забыл про немца и стал целиться в другого. Но при взгляде на танки на сердце стало тревожно: если они доползут до окопов, что тогда будет и с ним, и с другими. И от этой мысли похолодело всё внутри. Остаётся только одно – бежать. Бежать без оглядки отсюда, от грохота взрывов, от войны.

А танки, лязгая гусеницами, как железными челюстями, ползли не останавливаясь, и в серых промокших насквозь шинелях пехота, боясь отстать, спешила за ними.

Пули, чвакая, вонзались в бруствер. И от этого становилось не по себе. Вспотевшая спина вдруг покрылась ледяным холодом. Ведь, не вожмись он в землю, может, это было бы последнее, что он бы увидел.

Страх отступал медленно, словно не хотел уходить, и поднимать голову и смотреть, откуда стреляют, желания не было.

И сердце Степана опускалось всё ниже и ниже. Оглянулся на Ивана: тот, присев на корточки, менял обойму. Видно, с первого раза с непривычки высадил всю. Потом быстро вскочил, упёршись локтями, прицелился и нажал на курок.

Танки, тарахтя, остановились у рва, полоснули рабочий полк из пулемётов. Пули, поднимая ошмётки грязи и травы, застревали в бруствере. В ответ стучали противотанковые ружья. Но железнобокие чудовища, как ни в чём не бывало, ползают взад-вперёд, будто на параде, изредка бросая в рабочий полк осколочные. Снаряды рвутся, осколки звенят, рассекая воздух, все вжимаются в стенки окопов и ждут. В ответ со злостью по наступающим бьёт «максим». Это не понравилось немецкой пехоте, но делать нечего, залегли и стали ждать, когда танкисты или артиллеристы уберут эту занозу.

6

И когда весь рабочий полк с облегчением вздохнул, что танки из-за рва их не достанут, а пехота без танков вперёд не полезет, вдруг два танка выползли из низины. Там ров из-за дождей не дорыт.

Разбрызгивая воду, переползли низину и оказались перед окопами. Ополченцы первый раз увидели танки так близко, и страх навалился с такой силой, что руки и ноги стали как ватными. Первым очнулся народ с противотанковыми ружьями, и один танк замер. А их наползает четыре, громыхая гусеницами, полезли на окопы.

Нет, противотанковые ружья не остановили все железные громадины. И три танковых пулемёта ударили по окопам. Теперь никто и ничто не спасёт ополченцев. Если только чудо, но его не случилось.

Ещё один танк замер, но остальные утюжат окопы ополченцев. Из-за танков немецкие автоматчики закидывают окопы гранатами. Гранаты, кувыркаясь в воздухе, летят в окопы.

Степан смотрит на упавшую под ноги гранату, сердце стучит так, словно ему тесно в груди, уже подумал – это конец. И про себя произносит:

– Господи!

Что-то толкает в спину, он нагибается, хватает и, не разгибаясь, выбрасывает гранату из окопа. Другие, глядя на него, делают то же самое.

Гранаты взрываются за танками. Немецким пехотинцам это не то что не понравилось, а сильно их испугало. Взрывы своих же гранат забрали двоих. Остальные, пригнувшись, ждали, когда танки пулемётами выкосят русских. А оставшихся они возьмут в плен или пристрелят, это уж по настроению.

И пулемётные пули вонзились в землю на дне окопа прямо под ногами Степана, брызнув грязью и водой. Всё внутри него похолодело. Пулемёт танка замолчал. Ещё мгновение – пулемётчик заправит другую ленту и будет косить всех без разбора, пока ствол не раскалится или опять не кончится лента.

Иван выкидывает Степана из окопа, выпрыгивает сам, и они бегут, не разбирая дороги. За ними следом – кто успел, как и они, выскочить. Танки утюжат окопы, им не до бегущих.

Как пронеслись через Рогожинский посёлок, как промчались через речку Рогожку и оказались в окопах у Красного Перекопа, никто не понял. Да и что понимать – бежали сломя головы.

И вдруг в Рогожке всё затихло, и эта тишина напугала больше, чем грохот от выстрелов. И подумал Степан, что те, с кем он сегодня оборонялся, погибли. И ему стало казаться, что он такой один трус – бежал. Но нет, из его роты много оказалось здесь. Это немного успокаивает и совесть, и сердце. Отдышавшийся Иван, похлопывая Степана по плечу, говорит ободряюще:

– Живы, и слава богу.

Но страх