Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Приземистые танки, натужно тарахтя моторами, покачиваясь на кочках, наползали. Прячась за стальные зады танков, стараясь не отстать, к городу спешила фашистская пехота.

Люди смотрели на танки и немцев и со страхом ждали, что будет дальше. Ведь не на прогулку же пришли гудериановские вояки, с каждой минутой приближались к ним ближе и ближе. Но ров перед танками и их бестолковые движения вперёд-назад успокоили вздрогнувший было при их приближении рабочий полк.

Первые залпы танков прервали ход мыслей ополченцев. Плюхаться в наполненные до колен водой окопы никто не захотел. Распластались на земле. Снаряды, вгрызаясь в землю, рвали её на мелкие кусочки и вперемешку с металлом разбрасывали в разные стороны.

Гулко при выстреле гремели противотанковые ружья, ударяя в плечо, как кувалдой. Пули, ударившись в броню танка, высекая снопы искр, улетали в сторону.

А железнобокие монстры, не заметив этого комариного укуса, продолжали двигаться вдоль рва.

Ещё чуть-чуть – и они наползут на позиции, и тогда всё. Все вжались в землю, словно хотели раствориться в ней. Только земля спасает человеку жизнь на войне. Земля – сейчас самое главное укрытие.

Лязг танковых гусениц похож на мелодию, но от этого не по себе. Этот звон вытягивает нервы, рвёт на части мозги и бросает то в жар, то в холод.

У кого-то первого сдали нервы, и он, дрожа от страха, выпрямился и, цепляясь за скользкую глину, хотел выбраться из окопа. Нога съехала, и он свалился в воду на дне окопа. Подскочил, забросил ногу на край окопа, подтянулся, забросил вторую, поднялся и побежал в сторону речки. За ним другой, третий.

Забыли всё: вещмешки, патроны, гранаты и бутылки с зажигательной смесью, лежащие на земляных полочках в окопе.

«Максимушку» впопыхах забыли, а пулемётчик, не чувствуя своей вины, – не он один, все бежали, – старался не смотреть в глаза другим. Ах, как бы сейчас пулемётик пригодился! Но он там, а они здесь.

Полк НКВД, интуитивно понимая, что его оголённый фланг не удержит ни танки, ни пехоту, отошёл вслед за рабочим поближе к Коммунарке. Там вторая линия обороны. Её, если что, от танков прикроют зенитки, а с пехотой сами как-нибудь разберутся.

2

Нет, не весь полк бежал, оставшиеся роты стояли. Снаряды рвали бруствер, пули танковых пулемётов, вонзаясь в мокрую глину, издавали неприятный звук:

– Чвак, чвак…

У оставшихся в окопах страх не пропал, а словно притаился. И они, забыв, что хоть и оружейники, а сделаны не из железа и стали, а из крови и плоти, бились. И всё-таки танки добрались до них. Наползая сверху, брызнули пулемётами вдоль окопов. Хотели бежать, но над ними стояли, нацелив карабины, немцы.

Был страх, и была горечь оттого, что так случилось. Грязные и мокрые, вылезли из окопа и, подняв руки, пошли в Рогожинский посёлок.

Почему немцы их не пристрелили в окопе? Наверное, радовались первым пленным или были удивлены их гражданской одеждой. Закрыли в сарай и забыли.

А полк бежит, не разбирая дорог. Как проскочили речушку, как выбрались на другой берег, как оказались в запасных окопах Красного Перекопа, никто не понял.

Отсюда Рогожинский посёлок с торчащей церковью был как на ладони, верней, то, что от него оставалось. А осталась чья-то рубленая баня, сруб без крыши и избитые каменные дома с пустыми глазницами вырванных взрывами окон. Всё, что могло ещё гореть, горело. Только закопчённые печи стояли стройными рядами на пепелищах, обозначая места, где когда-то были дворы.

3

Дальше немцы не пошли. Подбитые у парка танки чадили, и ветер гонял сизый смрад то в одну сторону, то в другую.

Степан смотрел на своих: грязные, мокрые, ещё никто не осознал, что произошло. Одно радовало, что остались живы, а если кто и потерялся, то отыщется, непременно отыщется. Мысль, что сосед по окопу может быть убит, никому не приходила в голову. Они ещё не отучились думать по-граждански, когда смерть – редкость. А надо привыкать, когда гибнет не один, не два, а десять, двадцать, и принимать это как неизбежность, от которой никуда не денешься, как ни старайся.

Раньше, до войны, умрёт человек, и ползавода придёт проводить, и суеты и слов на поминках будет немерено. А тут сколько людей сразу погибло, и ничего – ни суеты, ни слов, как будто так и надо или так должно быть.

Степан долго ходил взад-вперёд по окопу, выглядывая Семёна, но того нигде не было. Наткнувшись на Леонида, громко спросил:

– Семёна не видел?

Леонид дёрнул плечами, давая понять, что не наблюдал за другими. А мчался чуть ли не впереди всех, и ему было стыдно, словно он один испугался и удрал, а остальные вели себя по-геройски.

Чей-то голос из-за спины Леонида подсказал:

– Убило Семёна. Пуля в голову навылет. Шапка в одну сторону, он в другую. Там посреди улицы и лежит в Рогожке.

Степан сказал:

– Надо бы похоронить!

– Как? Он в Рогожке лежит, а мы здесь. Похороним, когда всё закончится. Всех похороним.

– Да-а-а…

– Эх, Степан, Степан, что делать – война.

Степан покивал головой, соглашаясь с говорившим.

И от таких горьких мыслей впал Степан в какое-то полузабытьё, из которого его вывел свист прилетевшей мины. И хоть голова была ещё в полузабытьи, тело мгновенно проснулось и распласталось на земле.

А мина, попав в старую, уже почти наполненную водой воронку, громыхнула, бросив капли вверх, обрызгав с головы до ног, никого не забрала с собой.

Припавшие к земле очнулись и, поглядывая то на соседа слева, то на соседа справа, немного успокоились и стали ждать других прилётов.

Иван уже сдружился с народом и, сравнивая свою прошлую военную жизнь с её вечно кочевой неуютностью и одним постоянным желанием хоть чем-нибудь набить желудок, радовался почти домашнему быту и наличию еды.

Одно его немного покоробило вначале, что все эти люди вроде и на войне, а не военные. И в командирах уставной строгости нет, да и самого устава не наблюдалось. И зовут друг друга по именам, а такого, чтобы подойти к командиру строевым шагом, отдать честь, а уж потом обратиться, ни разу не наблюдал.

Сначала по привычке всё делал по-уставному, а потом привык и жил как все. И обращались к нему по какой-нибудь надобности всегда с почтением:

– А скажи, Иван Егорыч, долго ещё немец будет на Тулу наскакивать?

Иван понял, что надо ответить дельно. Народ рабочий, пустозвонства не любит.